И этот, идиот, меня молодую, красивую, энергичную в постели женщину, в мгновенье ока сделал безработной, с безвольно опущенными руками и погасшими глазами. Так каждый раз думала я, засыпая, повернувшись к нему спиной. Я часто видела его во сне, как потом видела многих: состарится, сгорбится, сморщится, а то, что поседеет, никому неинтересно и никто в том не виноват. Работать впустую или только для карьеры меньше надо было. Из одних труд делает человека, а из других… лучше бы он остался обезьяной.
Я с ним не спала! Я не могла позволить себе этого! Нет, первое время, конечно да. Хотя, если быть честной до конца, скорее всего, нет. Хотя в самом начале нашей семейной жизни, я что-то почувствовала раз, ну, от силы, два. Может быть, хотя я в этом даже сейчас до конца не уверена.
Назвался груздем, полезай в кузов. Вот только кузову с груздем не повезло, оказался вялым и червивым. Вам, наверное, очень хочется сказать: «Молчи, молчи, старая кошелка». Я не могу молчать, я хочу, чтобы меня слушали и понимали.
— Слушаю. Но почему кошелка?
— Потому что старая. Дата моего рождения на амбулаторной карточке указана верно, и диагноз, написанный вашей рукой, соответствует действительности, но у здорового человека не может отсутствовать душа, вот и больной теряет её не сразу. Вот и злость берет, вот и горько мне.
— Счастье — это не марки, и полную коллекцию, сколько ни живи, сколько ни старайся, не удаётся собрать никому.
— Ответе мне: кому и когда нравятся глисты?
— Отвечаю: гельминтологам.
— Я смотрела на него утром в приоткрытую дверь, когда он принимал душ, и видела его омерзительный отросток, днём, когда этот же отросток, важно, вместе с его телом расхаживал по квартире, бестолково покачиваясь из стороны в сторону, я виде ла его на улице, его мерзопакостный отросток, под знаменитым бельём с начёсом и трусами, именуемыми семейными, брюками и верхней одеждой, я видела этот очумелый отросток через трибуну, когда он постепенно увеличивался в размерах во время выступления его владельца, я видела этот охеревший от гордости отросток в окружении знакомых и незнакомых женщин, красивых и не очень. Но теперь я думала только о глистах. Я огорчалась и время от времени входила в настоящую депрессию от одного понимания, что по документам это был мой первенец, но довольно быстро оживала и уже тогда лелеяла надежду, что он не окажется у меня точно: последышем. Кабы нашему сидню да ноги.
— Шото от ужасающих речей ваших меня аж у самый ледяной пот бросило. Ещё минуту вас послушаю и у меня, по-моему, больше никогда не будет хорошей, доброй и твердой эрекции.
— Присядьте, дорогой доктор на дорожку. Обычай, я старомодна, исполните маленькую женскую прихоть, — сказала она, но я заметил в ее глазах непонятную для меня покорность и искорки обескуражившего меня смущения очень зрелой женщины. Я присел на антикварное кресло прекрасной работы, и в следующее мгновение оно перевернулось, а я оказался в горизонтальном положении.
— Что вы видите, дорогой мой доктор, после этого кульбита?
— Естественно, ваше лицо, свои ноги торчащие, как в гинекологическом кресле, и, конечно же, потолок.
— Вот и я в таком положении всегда чувствовала себя полной дурой.
— Спасибо за науку.
— Только не рассказывайте про потолок и про ваши ноги, торчащие как в гинекологическом кресле, своим больным. Я уверена, люди они консервативные. Не поймут-с. Поднимайтесь и почаще вспоминайте потолок. Ибо это не только женский удел.
К сожалению, двери закрываются.
Будьте рассудительны, двери закрываются.
— Проходите, присаживайтесь. У вас лицо измученного человека.
