Но, утолив первый велосипедный голод, Саша захотел более острых ощущений. Он приступил к исполнению одного из самых дерзких предприятий в своей жизни и к воплощению одного из самых худших опасений Татьяны Николаевны. Не раз до того он видел, как другие мальчишки скатывались на великах по крутой тропинке с обрыва (того самого, на краю садика). Как же лихо у них это выходило – с юзом заднего колеса, с тучами вздымаемой пыли… И Саша подогнал к обрыву свою ржавую рухлядь. Велосипед, который и на ровном-то месте грозил развалиться в любой момент, с ужасом заглянул в пропасть. С минуту они стояли, собираясь с духом… и… низринулись! Тут же в машине что-то со звоном лопнуло, и она помчалась вниз по тропинке бешеным нарастающим галопом, действительно в тучах пыли, но без юза колеса, потому что лопнул в ней как раз тормоз. Саша несся с обрыва навстречу верной гибели, и как знать, может быть, он погиб тогда, разбился насмерть, а когда поднялся с земли, весь покрытый ссадинами, – это была реинкарнация…
Урусов в очередной раз поменял бок. Давно подсохли, зарубцевались, побледнели и истаяли те давние ссадины и царапины, но тело его будто снова зачесалось в старых местах. Непонятно, зачем он вообще стал вспоминать про велосипед. Ему так никогда и не купили велосипеда…
По-прежнему не чувствуя сна ни в одном глазу, Саша сделал в Комсомольский садик еще одну вылазку, на этот раз пешую. И тоже она была не совсем законная, потому что хотя целью ее было просто посидеть на обрыве, но Татьяна Николаевна даже это считала небезопасным. Впрочем, с некоторых пор Саша стал проявлять известное своеволие во время своих прогулок: им овладела тяга к миропознанию, присущая мальчишкам в определенном возрасте. Раз за разом он приходил к обрыву и с растущим интересом вглядывался в простиравшиеся перед ним дали. Тогдашний вид с обрыва мало чем отличался от теперешнего: те же домики под горой, та же железная дорога наверху. Разве труб заводских было поменьше. И так же как теперь, вся правая сторона горизонта оставалась ничем не занятой. Саша полагал, что именно там, где не высилось никаких строений, – именно там и кончается город.
Степной ветерок на обрыве ерошил Сашины волосы и звал к приключениям… И в один прекрасный день Урусов не устоял перед искушением. Он спустился вниз по той самой тропинке, по которой не сумел съехать на велосипеде. Первым препятствием на его пути стала речка Мечётка: вблизи она воняла почти нестерпимо, топкие берега ее черно гноились. Но, зажимая нос, Саша форсировал Мечётку по шаткому дощатому мостику. Тропинка вела наверх, в становище сельского типа – и здесь его поджидала опасность куда более серьезная, чем гнилая речка. Дело в том, что местное население, издали казавшееся вполне мирным, встретило Сашу так, словно бы он пришел сжечь их домики или по крайней мере был вражеским лазутчиком. Куры, заквохтав, разбежались, и вперед выступили их грозные мужья; несколько собачонок выскочили на улицу сквозь заборные прорехи и окружили Сашу, истерически лая. Откуда-то, словно из-под земли стали появляться босоногие пацаны разного роста, но одинаково свирепого вида. Перегородив дорожку молчаливой заставой, они мрачно грызли семечки и буравили Сашу светлыми недобрыми взглядами. Быть бы ему битым, но какое-то вдохновение подсказало маленькому Урусову выход из отчаянной ситуации. Отбросив мысль спастись бегством, он, наоборот, сам подошел к пацанам и… сколько мог вежливо спросил у них, как ему пройти к железной дороге. Туземцы были так изумлены, что расступились; несколько пальцев одновременно показали Саше нужное направление. Стараясь не оглядываться, он пошел указанным путем, а местные еще долго обескураженно смотрели ему вслед.
Железная дорога как таковая была Урусову знакома: дважды на Сашиной памяти они с Татьяной Николаевной ездили к Черному морю. Вдыхая вкусный запах креозота, он специально посидел на откосе, чтобы дождаться поезда. Когда тепловоз показался из-за поворота, Сашино сердце забилось. Клокоча дизелем и сотрясая землю, огромная машина прошла мимо мальчика и салютовала ему свистком. Саша был в восторге: все-таки не зря он отважился на опасное путешествие. Когда хвостовой вагон поезда, постукивая, скрылся, Урусов ступил на еще гудящий рельс. Надо было идти дальше – Саше хотелось увидеть, где кончается город.
За железной дорогой тянулась лесополоса, длинным зеленым занавесом загораживая перспективу. Раздвинув кусты дикой смородины, составлявшие передний край, Саша вошел в посадку и стал пробираться между тесно стоявших тонких деревьев. Впрочем, лесополоса была неширока, и он вскоре оказался на ее противоположной стороне. Не сразу понял Урусов, что именно открылось его взору. Густая серебристая безбрежная россыпь обелисков, крестов, оград… ничего похожего он в своей жизни еще не видел. Надпись на воротах сообщала, как называется это место: «Городское кладбище № 3». Не без робости, но понуждаемый пытливым интересом, Саша вошел в ворота.
