– Как же хорошо переключиться хоть на минуточку, – вздыхает она. – Я очень-очень люблю Эви, но не могу скрывать, как это прекрасно сменить обстановку. Это же жуть какая-то, верно? – Она ищет в сумочке ключи от автомобиля. – Я просто чувствую, что, когда она станет постарше, мы вернемся к прежней полноценной жизни, вместо того чтобы лишь делать вид. Эд и я сможем, например, оставить Эви с кем-то из вас и уехать отдыхать вдвоем, как прежде. А когда дочь превратится в подростка, она сделается практически независимой от нас.
– Ах, Имоджен! – вздыхает мама. – Ты всерьез думаешь, что именно теперь самое трудное время? Когда Эви исполнится семнадцать, а ты не будешь в полночь находить себе места оттого, что ее нет дома, хоть она и сказала, что вернется в одиннадцать, вот тогда ты станешь тосковать по тому, что есть у тебя сейчас: дочь спит, ухоженная и здоровенькая, в своей кроватке на втором этаже. Боюсь, что с годами легче не становится. Никогда не надо ни от чего опрометчиво отказываться.
Имоджен меняется в лице, недоуменно глядит на маму, разблокируя дверцы машины. Мама открывает переднюю пассажирскую дверцу и весело добавляет, прежде чем сесть на свое место:
– Быть вашей матерью, конечно же, великолепно, но и в той же степени страшно. Заботы никогда не заканчиваются.
Я устраиваюсь на заднем сиденье, чувствуя себя мерзавкой. Ведь я собираюсь до смерти напугать маму лживой неотложной поездкой в больницу. Алиса молча протягивает мне свой телефон, на котором светится огромный список симптомов тяжелых травм головы, включающих потерю сознания (от мгновенной до долговременной), навязчивую сонливость, спутанную речь, судороги шейных мышц, падение зрения, кровотечение из одного или обоих ушей, непроходящие головные боли с момента травмы, рвота с момента травмы, раздражительность, девиации поведения и физические повреждения головы.
Я в растерянности оттого, что понимаю – у меня присутствуют три, если не четыре симптома: «При наличии любых из этих симптомов немедленно обратитесь в отделение экстренной медицинской помощи вашей больницы или позвоните 999 и вызовите “Скорую помощь”».
Алиса забирает у меня телефон, что-то печатает на нем и снова подает мне. «Ты знаешь, что тебе действительно надо в больницу прямо сейчас по симптомам, а не просто из-за твоего безумного плана?» Я никак на это не реагирую и молча возвращаю ей телефон. Сестра сердито отворачивается к окну.
Остаток пути домой проходит спокойно. Имоджен умолкает благодаря маминой резкой отповеди на всю оставшуюся жизнь, Алиса продолжает пялиться в окно, и даже мама, похоже, погружается в самоанализ, вдруг ни с того ни с сего говоря:
– А можно потом будет устроить так, что мы сфотографируемся все вчетвером… и с вашим отцом?
Я жду, пока Алиса разрядит атмосферу какой-нибудь шуточкой, но она молчит, и мамины слова повисают в воздухе, еще больше усиливая общую неловкость. Напряжение не рассеивается, даже когда Имоджен наконец-то подъезжает к моему дому, и мы все выходим. Маленькая терраса так и осталась пристроенной к нему с тех пор, как я купила его в двадцать семь лет. Я не намеревалась возвращаться в город, где выросла. Но после того как встретила Джоша в одном из пабов на выходные, когда заехала к старой школьной подруге, мне вдруг очень захотелось вернуться. Быстро съехав со снимаемой в складчину квартиры в Лондоне, я в спешке переселилась к маме, а потом с такой же быстротой купила собственный дом, словно я планировала это.
Я едва не продала его после того, как Джош оттуда съехал: его отсутствие сделалось почти невыносимым. Я часто лежала на кровати одна, глядя на виднеющиеся из окна нашей спальни крыши домов, и знакомый пейзаж словно переносил меня в тот самый день, когда он там спал. Джош сказал мне в показавшийся бы обычным вечер вторника, что, несмотря на проведенные вместе девять лет, он больше не может окружать меня заботой, какую я заслуживаю, и не хочет мешать мне в том, чтобы я встретила мужчину, который бы пришелся мне по душе и по нраву. Хотя это и не стало для меня неожиданностью, потрясение от того, что Джош произнес все это вслух, заставило меня умолять его остаться хотя бы еще на одну ночь. Видимо, мне казалось, что я смогла бы заставить его передумать. Он очень унизительно для меня положил мои покорные руки себе на грудь, когда мы легли в кровать, и резко повернулся набок. Я всю ночь не сомкнула глаз и беззвучно плакала, обняв Джоша, пока он крепко спал. А когда начало светать, меня охватил ужас, потому что я знала, что больше никогда не смогу его так обнять. Как только Джош проснется, все чары рухнут…
Именно мама убедила меня не делать скоропалительных шагов, когда я принималась плакать всякий раз при открывании ящика, в свое время принадлежавшего ему, пока пыталась перестроить пространство под свою новую жизнь.
