– Тебе обязательно полегчает, – твердила она. – Я знаю, ты мне не веришь, но придет время, когда при мысли о Джоше ты станешь вспоминать его любимым, но это будет напоминать эхо, которое не причинит тебе такой боли, какую ты испытываешь сейчас. Переезд в другое место не поможет. Уйти с работы – тоже ничего хорошего. Тебе сейчас нужно постоянство, хватит перемен.
Мама оказалась права. Я сама не заметила, как это произошло, но в итоге возвращение домой после долгого дня становилось для меня успокоением, а не чем-то ужасным. Даже во время нашего с Марком непродолжительного разрыва отношений дом служил мне надежным убежищем.
Но теперь Клодин за одну ночь удалось достичь того, чего со мной не смогли сделать предыдущие несколько лет. Она заставила меня ощутить себя беззащитной в собственном доме. Нанятый ею громила разрушил все. За это я ее ненавижу.
– Я поставлю чайник, – говорит Алиса, когда я опасливо открываю дверь.
Все кажется чужим, словно у дома есть какая-то тайна, которой он не желает делиться. Я стараюсь сбросить ощущение враждебности, осторожно осматривая лестницу, когда еще сильнее сжимаю одной рукой ремешок сумочки, перебрасывая ее в другую руку и ощупывая уголки конверта.
Все на месте.
– Софи, у тебя волосы отцепляются. – Мама поправляет мне локон. – Я серьезно поговорю с Карлом. Мы пять минут как домой вернулись. Идем-ка наверх, нам надо все пришпилить обратно и покрыть лаком, пока прическа не развалилась.
Я неохотно следую за ней и опускаюсь на кровать, ожидая, пока она начнет ворчать.
– Вообще-то она не разваливается. Как ты себя чувствуешь? – Мама садится на стул, где всего несколько часов назад сидел незнакомец, и я отвожу взгляд. – Не пытайся уйти от ответа, Софи. Это очень важно. Если тебе нехорошо, ты должна мне сказать.
Подобную возможность упускать нельзя.
– У меня шея еле двигается, – признаюсь я и чувствую ужас, когда в глазах мамы мелькает тревога. – Но это от напряжения, когда мне мыли голову.
– Что-нибудь еще? – непринужденно спрашивает она, наклонившись и смахнув с пододеяльника воображаемый кусочек марли.
– И голова болит. По-моему, даже сильнее.
– Тебя немного покачивало. Я вот думаю, не вызвать ли нам врача и попросить, чтобы он…
– Нет! – возражаю я. Пока рано. – Все нормально, мам. Просто у парикмахера я…
На пороге появляются Алиса и Имоджен.
– Чай или кофе? – спрашивает Алиса, а Имоджен усаживается на кровать рядом со мной, держа на коленях нечто похожее на шляпную коробку, которую она с довольным видом расстегивает.
– Начинаем макияж! Нельзя носить пятизвездочные прически вместе с такими лицами, что годятся только для общаги. Я накрашу всех. Ты первая, именинница. Ну, и кто к тебе пожалует сегодня вечером? – спрашивает она таким невинным тоном, словно не помогала составлять список гостей. – Может, поставишь сумочку, Софи? Ты с ней целый день ходишь, как приклеившись. Что там у тебя? Жемчужина короны?
Я испуганно таращусь на нее:
– Разумеется, нет!
Я встаю и опускаю сумочку на пол за стулом, где никто из них до нее не доберется, а потом снова сажусь на место.
– Хорошо, хорошо. Не надо мне голову отгрызать. Итак! – широко улыбается сестра. – Повернись. Знаешь, вообще незаметно, где именно ты ударилась головой.
– Правда? – отзываюсь я. Это некстати.
– Она просто тебе льстит, – усмехается Алиса. – У тебя там заметная шишка.
– Алиса! – хором возмущаются мама и Имоджен.
– По-моему, надо быть идиоткой, чтобы не провериться, – заявляет Алиса, и я благодарно улыбаюсь ей. – Не пора ли поумнеть к твоим-то годам?
– Оставь ее в покое. – Имоджен сердито смотрит на Алису, а потом обращается ко мне: – Ты не волнуйся! Когда я закончу, вообще ничего не заметишь.
– По-моему, ослеплять ее – не лучшее решение, – говорит Алиса.
– Лучше иди вниз и сделай кофе! – кричит Имоджен, поглядывая на маму, когда Алиса встает и демонстративно выходит из комнаты. – Она начинает действовать мне на нервы. Что с ней?
– Ни с кем ничего такого, – примирительно произносит мама. – Все просто чудесно. Софи, ты говорила, что у парикмахера тебе стало нехорошо.
– Закрой глаза, – велит мне Имоджен. – Я тебя сейчас быстренько почищу.
– Уверена, что это чепуха, – отвечаю я, вздрагивая, когда сестра скребет у меня по лицу. Надеюсь, она так резко не обращается с бедняжкой Эви. – Немного подташнивало, только и всего.
Имоджен останавливается, я открываю глаза и вижу, как она корчит маме гримасу.
– Ты уверена, что не беременна? – уточняет она. – Знаешь, тошнота накатывает не только по утрам, а в любое время. У большинства женщин приступы случаются ночью. С Эви у меня это происходило, когда я чистила зубы. Вот стою я у раковины, и…
– А тебя вообще-то рвало? – обращается ко мне мама.
Я нервно сглатываю.
– Да, – лгу я.
Мама делает резкий вдох.
– Но лишь раз, – добавляю я. – Все нормально, мам. Честно. Просто мне исполняется сорок лет, вчера вечером я перебрала, и сегодня мне плохо. – Я поворачиваюсь к Имоджен: – Давай продолжай, только не делай так, чтобы я выглядела как трансвестит.
Имоджен быстро бормочет:
