— Мне дали не ту хронологию! — Я с досадой откинула бесполезный листок. — Совсем не ту! Не про то восстание! Год не тот! Верховный не тот! Данные за сто с лишним лет назад!
Снова рухнув на кровать, я закрыла лицо руками.
— Я самая невезучая, самая бесполезная в мире… — безнадежно пожаловалась вслух. — У меня ничего не получается, Сок. Как можно в архиве не ту хронологию получить? Ка-а-ак? Это трехлетка может! Сейчас меня даже книга великородных не нашла, представь? С кем такое бывает? Со мной ошибка на ошибке! — начав говорить, я не могла остановиться. — Вокруг одна путаница, спотыкаюсь на каждом шагу… Ничего не могу, никуда не дохожу, будто кругами передвигаюсь. Знаешь, как меня называли среди своих? Стихийное бедствие. Позор…
— Ты самое красивое стихийное бедствие, которое я видел, — ободряюще откликнулся Сок. — Тебе будет легче, если я скажу, что меня дома звали самым безнадежным отродьем, которое лучше бы никогда не появлялось на свет?
— Немного… — благодарно повернулась к нему. — Только ты небезнадежен.
— Думаешь?
— Уверена.
Из маленького отверстия в стене от Сокура разило самым нежным в мире теплом. И светом. И… еще чем-то. Я лежала, упираясь коленями в стену. Странным образом, даже не смотря на нее, мы с Сокуром никогда еще не были ближе друг другу, чем сейчас.
— Глупо говорить, что я рад, что ты здесь?
— Ужасно глупо… — прошептала.
— Но я же глупец, мне можно. Просунь пальчик… — Сок потянулся ко мне пальцем. — Покажу фокус.
Я залезла пальцем в отверстие. Друг до друга мы дотянулись едва-едва. Сокур потер меня подушечкой пальца. К этому времени мне было уже тепло, а теперь стало жарко.
— И в чем фокус?
— Сейчас…
Его палец снова погладил мой. Я затаила дыхание, полностью сосредоточившись на ощущениях на крохотном участке кожи, которое вдруг стало чувствительнее в разы. Щеки буквально вскипели.
— Теперь уверен, — услышала тихое, — что ты тоже рада меня видеть. Знаешь, что, Марта…
— Что…
— Если ты ходишь кругами и все время возвращаешься ко мне, продолжай…
После прикосновения и Сокур, и я, не сговариваясь, пустились болтать. Болтали о чем угодно, обо всем и ни о чем, как на светском рауте. Романтичные темы мы оба старательно обходили, но отчего-то волнующей становилась любая. Не знаю, почему, совсем не знаю… В других камерах задорно била жизнь: из коридора то и дело долетали звуки: кто-то густо храпел, кто-то упрямо стучал тарелкой, кто-то буйный непременно желал выбить дверь. Посторонний шум не мешал — я забыла про страх, настолько увлеклась разговором.
Я помнила, что у меня другие приоритеты. Помнила, что после приоритетов я планировала выйти за мага, чтобы не плодить детей-смесков, не подвергать их насмешкам, взглядам и мучениям, которые достались мне. Понимала, что папа никогда бы не одобрил кандидатуру Сокура, потому что сама не одобряла его кандидатуру. Но стоило Сокуру на меня посмотреть, сощуриться, лукаво потянуть губы в улыбке, как щеки вспыхивали совершенно против воли. Приоритетное со свистом вылетало из памяти, я начинала суетиться, прятать глаза и путаться в словах. Под одним из таких взглядов я заговорилась, перепутала интеграцию с другим словом и заявила, что преступникам обязательно нужна кастрация.
Мы обсуждали, как бывшим осужденным вернуться в общество после заключения. То, что сделала авторитетное заявление, я поняла сразу: зрачок Сокура резко сузился, а затем расширился донельзя.
— Кастрация? Действительно так считаешь, спасительница? Тебе совсем не жалко несчастных? А если кто-то исправится? Например, я.
— При чем тут «не жалко»? — я возмутилась. — Наоборот, жалко! Кастрация — благо.
— Почему ты так считаешь, добрейшая?
— Потому что, — я начала загибать пальцы, — им предстоит начать все заново…
— Так…
Змей сиял глазами, конкурируя с солнцем. Сиял — и активно мешал мне думать.
— Им должны предоставить возможность работать…
— Так.
— Жилье на первое время…
— Это все входит в механизмы кастрации, я правильно понял? — Сок то ухмылялся, то уточнял со всей серьезностью.
Опрашивал и путал он меня долго. А я никак не понимала, почему Сокур настойчиво сопротивляется благам кастрации, клянется, что исправится без нее, что уже начинает исправляться; весело утверждает, что инициатива интересная, но суровая. Когда я осознала ошибку, то не могла даже рук от лица отнять, настолько было стыдно. От досады решила молчать. Сок за стеной извертелся: утешал, извинялся, просил еще рассказать про мое видение, говорил, что ему очень нравится инициатива, и что ее обязательно надо внедрить для особо опасных осужденных.
Я еще не говорила с ним, когда в коридоре послышался жуткий металлический лязг.
— Ужин, — подсказал Сок. Желудок радостно заурчал.
