Родители уже достигли такого искусства в ссорах, что, стремясь переложить вину друг на друга, без зазрения совести отрекались от собственных убеждений. В разворачивавшемся диспуте отец использовал аргументы, над которыми при иных обстоятельствах посмеялся бы, – обычно их приводила она; поскольку на сей раз она выступала за счастье и приключения, ему оставалась роль поборника предусмотрительности, гордости и бережливости.
Я с болью подумал, не ставит ли отец собственное счастье выше моего. Не жертвует ли моей жизнью, чтобы удовлетворить жажду мести. Чем еще объяснить коварную мелочность его возражений? Что означал его обиженный тон? Вероятно, он сердился на Сачердоти. Рана из-за того, что двадцать лет назад его отвергли, вновь открывшаяся во время Седер Песах и усугубившаяся из-за унижения, которое он претерпел от Туллии Дель Монте, вновь начала обильно кровоточить. Хотя, возможно, дело было в дяде Джанни. В обманщике, который, пообещав отцу финансовую поддержку, исчез безо всяких объяснений. Впрочем, я мог понять отца: как не испытывать неприязнь к человеку, дарящему твоему отпрыску путешествие, которое ты сам ему обещал? Как не позавидовать благодетелю и облагодетельствованному?
Совесть подбрасывает нам подобные вопросы так неожиданно и с таким напором, что невозможно пытаться их не услышать.
Вот чего я бы предпочел никогда не видеть: зависти отца к сыну… Хуже того: зависти моего отца ко мне. Презренного чувства, бросавшего куда большую тень на того, кто его испытывал, чем на того, кто его вызывал.
Но почему я чувствовал себя виноватым?
Возможно, потому, что в данных обстоятельствах у меня не было выбора – вернее, принять свою вину было самым легким выбором. Не в силах сбросить отца с пьедестала, я чувствовал, что лучше взвалить ответственность на себя, что, подвергнув себя самобичеванию, я если и не залечу свою рану, то, по крайней мере, облегчу страдания. Однако не стоит недооценивать невероятную, всепроникающую силу чувства вины. Иначе душевные муки будут лишь возрастать.
Я представил родителей, которые страдают здесь одни, во власти друг друга, в жаркой и душной квартирке, пока я прохлаждаюсь по другую сторону океана с самыми необычными и очаровательными людьми, с эксцентричным семейством, от которого я потерял голову. И понял: мне этого не вынести.
Нет, я не поеду в Нью-Йорк. Не сейчас. Не с дядей Джанни и не с кузенами. Я сказал себе, что это неважно. Все что угодно, но только не чувствовать себя, как в эту минуту. Мне хотелось поднять глаза и взглянуть в лицо родителям, не чувствуя себя маленьким мерзавцем, эгоистом, предателем. Я жалел, что Кьяра заболела, что дяде Джанни пришло в голову заменить ее мной, что родители получили от него подобное предложение и что они решили о нем рассказать. Я мечтал, чтобы все было как за мгновение до этого: я, они, наггетсы, сданные экзамены и целое лето, чтобы играть на гитаре.
– Впрочем, я согласен с тобой, – заявил отец, по-прежнему глядя на маму. – Не нам решать.
А кому тогда? Неужели мне? Знай они меня лучше, они бы догадались, что я не умею принимать решения (и до сих пор не научился). Хорошо, что я все уже давно
Однако мои губы, проигнорировав волю всех прочих органов, не прислушиваясь к сигналам из мозга и к голосу сердца, произнесли расплывчатую, невозможную, фальшивую фразу:
– А почему бы вам тоже не поехать?
Ну а потом закрутился фейерверк всего, что было в первый раз.
В первый раз я уезжал без родителей. В первый раз у меня перед глазами сверкало столько бесполезной ерунды на полках в
Наверное, я бы свободнее наслаждался всем новым, не находись рядом со мной тот, кому я был всем этим обязан, – дядя Джанни с его проклятым синдромом филантропа! В искренности его альтруизма (который он вскоре убедительно продемонстрировал, проявив неслыханную щедрость) я не сомневаюсь. Я лишь хочу сказать, что он не отделял удовольствие творить добро от удовольствия наслаждаться тем, какое действие оно производит на облагодетельствованного счастливца.
