Во время полета, пока мои хитрые кузены занимались своими делами где-то в тылу, мне, если не считать пары походов в туалет, пришлось вытерпеть настоящую пытку – мой Амфитрион завалил меня вопросами: как я себя чувствую? я рад? волнуюсь? Не говоря уже о странных привычках, выдаваемых за проявление здравого смысла: сначала он отругал меня за то, что я не взял шерстяную водолазку; затем заявил, что носить обувь без шнурков, как у меня, – чистое безумие: неужели мне никто не объяснил, что в самолете холод собачий, а ноги на высоте опухают? – Поверь своему старому дяде, который объехал весь мир и знает столько, что за всю жизнь не рассказать.
А рассказывать он любил. Он объяснил, что цель нашего путешествия – почтить память Карло Сачердоти. Я даже не пытался сообразить, кем мне приходится этот очередной призрак, зато прекрасно понял, за что его следовало почитать. Прошло чуть больше сорока лет с тех пор, как Карло, которому тогда не было и двадцати, чудом уехал в США за пару недель до того, как немцы ворвались в дом на виа деи Коронари, где он вырос, чтобы навсегда увести его родителей, сестру, няньку, а заодно и старого пса. Впрочем, прошло меньше тридцати лет с того дня, когда Карло выстрелил себе в рот. Он сделал это, когда все у него шло хорошо, его империя химчисток распространилась далеко за границы штата. Пока жена в больнице рожала четвертого ребенка, Карло не выдержал, что-то в нем сломалось, и он не придумал ничего лучше, как сломаться окончательно и поставить точку. Все это, скажем для ясности, в годовщину расстрела родителей, младшей сестры, няньки и пса.
Дядя Джанни рассказал, что сироту, появившегося на свет тем печальным октябрьским днем, звали Анджело, но все называли его Литл Энджи. Прошлым летом он приехал в Италию отпраздновать защиту диплома и остановился у Боба. Желая отплатить за гостеприимство, он настоял на том, чтобы все мы – по крайней мере, мы, ребята, – остановились в Нью-Йорке у него. Дядя Джанни предпочел бы забрать нас с собой в гостиницу. Он сомневался, что у этого разгильдяя имеется жилище, где можно разместить трех привередливых и благопристойных подростков. Многие годы Литл Энджи изводил мать дикими фантазиями о музыкальной карьере. Он даже записал пластинку со своей группой. Теперь, на пороге тридцатилетия, образумившись, он сделал ставку на диплом психолога.
– Знаешь, в городе
– Неужели он больше не играет? – неожиданно спросил я.
– Слава богу, он положил гитару на полку. Сейчас мечтает изобрести метод, соединяющий Фрейда, Будду и каббалу. Он хороший парень, я ничего не хочу сказать, но настоящий псих.
Можно лишь вообразить, что испытывают первооткрыватели, достигшие после невероятных приключений далекой земли, о которой они долго мечтали. Наибольшее удивление – я продолжаю фантазировать – вызывает все новое и непредсказуемое: новые племена, животные, растения и все такое.
Так вот, совсем не это я чувствовал, оказавшись в самом сердце Манхэттена: в каком-то смысле легендарная сетка стрит и авеню была мне куда родней, чем венецианские улочки, которыми мы бродили во время последней школьной экскурсии. Всякий дом из песчаника, всякая пожарная лестница говорили на простом и одновременно литературном языке. Мне все нравилось – и станции метро, и магазины бытовой техники, и забетонированные баскетбольные площадки. Но хотя все было на своих местах, как и в моем воображении, что-то все-таки шло не так: глаз не мог сфокусироваться на предмете, голова – точно его представить, сердце – насладиться раздольем.
Не успел я об этом подумать, как из неоготического здания высыпала стайка учениц колледжа; они принялись носиться по примыкающему к зданию двору, болтать, смеяться, курить, срывать друг у друга ободки, гоняться друг за другом – раскрасневшиеся, хихикающие, полные заразительной энергии. Они были в жилетах, килтах и мокасинах, как на девчонках из фильма “Факты из жизни”, – наряд подчеркивал рыжеватый цвет волос и красивые крепкие икры, полностью соответствуя моим дурацким стереотипам.
Значит, это правда. Это не сон. Хотя глаза по-прежнему отказывались это видеть, мозг – придавать этому форму, а сердце – радоваться, я находился в Мекке, к которой многие годы обращал свои молитвы, – в старом добром центре мира, воспетом во множестве фильмов. Повторяя это, я еще больше смущался, а смущаясь, вновь и вновь повторял.
