Кто виноват полностью

На первый взгляд он не соответствовал героическому образу, возникшему у меня в голове после рассказа дяди Джанни. Неужели этот толстяк записал альбом? За исключением забавных бакенбардов, как у Карла Перкинса, в нем не было ничего достойного привлечь мое внимание. Чтобы не показаться вредным, скажу, что его физиономия представляла собой смесь Вана Моррисона и Роя Орбисона. Толстый, тяжело дышащий, белый как полотно, в широченных шортах цвета морской волны и уродливых сандалиях, он мог быть кем угодно: сантехником, туристом, паломником, студентом-второгодником – в общем, кем угодно, только не рокером.

Увидев подобного оборванца, дядя Джанни решил проследить за тем, как мы разместимся.

Я сразу догадался, что любимым итальянским выражением Литл Энджи было Ciao bellino, mortacci tua[25]. Он узнал его от Леоне прошлым летом, во время отдыха на Амальфитанском побережье. Они обнялись, как старые друзья.

– You got fat[26], — сразу же подколол его Леоне, а тот ответил:

– Dont be a jerk, bellino[27].

Я тоже несколько раз заслужил эпитет bellino и словил пару mortacci tua, прозвучавших весьма радушно. В итоге, забыв о разочаровании, я решил, что Литл Энджи вполне себе ничего.

Его итальянский хотя и был свободнее и креативнее моего английского, оставался таким же безграмотным и примитивным, поэтому Леоне и Франческа предпочитали разговаривать с ним на английском, которым неплохо владели.

Квартира Литл Энджи, расположенная на седьмом этаже развалюхи на углу Коламбус-авеню и Девяностой улицы, оказалась вонючей дырой: пара душных комнатушек, как в романах Достоевского, большая из которых служила гостиной, кабинетом, кухней, чуланом и, как нам предстояло узнать, комнатой для гостей; другую комнату, из которой можно было попасть в единственную ванную комнату, где почему-то не было окон[28], почти целиком занимала широченная двуспальная кровать, еще более неряшливая и непривлекательная, чем ее владелец. Вся квартира представляла собой гигантский натюрморт, предметы на котором находились в стадии разложения: стопки пожелтевших журналов, пластинки без конвертов, недоеденные булки, банки из-под Dr Pepper, масляные коробки из-под пиццы, пол усыпан скорлупой от фисташек.

Мысль о том, что нам предстоит жить вчетвером в этой лачуге, хотя и не радовала, но, признаюсь, отчасти меня возбуждала, и даже очень. Это казалось не жилищем, а бивуаком, местом, где можно разбить лагерь: слава богу, в то время богемная небрежность мне нравилась.

– Похоже, нас ожидает кошмарная пижамная вечеринка, – подмигнул мне Леоне.

Я взглянул на него: он выглядел не столько недовольным, сколько повеселевшим. Настроение у него менялось со скоростью вагонетки, мчащейся по американским горкам.

Зато дядя Джанни был в шоке. Он не мог успокоиться.

– Анджелино, родной, are you sure! Are you really sure… This house is too little… I didn’t understand that...[29] – твердил он, говоривший по-английски свободно, как коммивояжер, который выучил язык не в школе, а в живом общении и поэтому без стеснения сажает ошибки и вставляет кучу итальянских словечек.

Он сразу объяснил, что проблема была во Франческе: он просто не мог оставить ее здесь, и, насколько можно было судить, она была более чем согласна.

– Non prohlema… non problema… – повторял как заведенный Литл Энджи. Он уступит ей свою комнату, а мы, мужчины, разместимся в гостиной. – Non problema.

– Нет, голубчик, это проблема, – заявил дядя Джанни. – Слава богу, ее можно решить. Мы же в Нью-Йорке, черт побери!

Он заберет Франческу с собой в гостиницу. Вопрос закрыт.

– Давай, солнышко, – сказал он племяннице, которая явно воспрянула духом, – бери свои вещи. Нам нужен не душ, а прививка от столбняка.

Алло!

– Алло?

– Это ты?

– Мама?

– Прости. Похоже, я тебя разбудила…

Я пробормотал, что ничего страшного, я давно встал; чтобы вранье выглядело убедительнее, добавил, что ей повезло застать нас дома: мы собрались на шопинг.

Хотя я первым почувствовал, что это слово звучит смешно – new entry[30] в моем барском словаре, – в том, что оно слетело с моих губ, ничего странного не было: в конце концов, большую часть первой нью-йоркской недели мы ходили по магазинам, пировали, как герои Рабле, или разведывали, какие еще магазины стоит опустошить и в каких ресторанах непременно побывать.

А ведь я, если не считать мессианских ожиданий, связанных с этой поездкой, уже смирился с тем, что придется каждый день вскакивать ни свет ни заря, много ходить пешком, стоять в очередях в музеи, осматривать достопримечательности, таскать на спине рюкзак, питаться сухим пайком, пить воду из фляги, носить на голове бейсболку, а в руке мятую карту… словом, истязать себя, как истязает настоящий турист.