Ничего подобного! Несмотря на благовоспитанность моих спутников, они не стали приносить на алтарь гуманистической культуры обильные жертвы. Мы даже не заглянули в Метрополитен-музей, не полюбовались (даже издалека) статуей Свободы, держались подальше от мюзик-холла “Радио-Сити”. Зато мы исходили вдоль и поперек универмаг
Надо сказать, что этот вулканирующий Пигмалион оказался в области прихотей и развлечений великолепным гидом, а я, как его ученик, проявлял энтузиазм и признательность, впитывал все как губка. Впрочем, в том, что дядя Джанни и его племянники сорили деньгами, не было ничего предосудительного. Напротив, хотя порой это выглядело забавно и отражало стремление потакать собственным прихотям, в их поведении присутствовала возбуждавшая меня раскованность.
Подданный режима, установленного моей тревожной матерью (из-за того, что мы жили скромно, а также из-за того, что мама придерживалась суровых социалистических идеалов), я поражался тому, насколько естественно эти люди баловали себя. Внезапно, находясь среди них, я понял, что привычное беспокойство – не единственная возможная опция. Что, напротив, существует масса других эмоциональных опций, не вызывающих такого напряжения и чувства раскаяния.
Уточню ради ясности, что во время шопинга мои скромные капризы финансировал дядя Джанни; позвольте мне также добавить, что он проявлял при этом великодушие и такт: полагаю, не только из желания сделать мне приятное, но и чтобы сгладить различие между мной и кузенами. Разумеется, помня мамины наставления, я старался не пользоваться этим и не злоупотреблять его добротой; однако в то же время я начинал испытывать к нему привязанность и благодарность, которые вызывает тот, кто под предлогом удовлетворения непримечательных материальных потребностей потакает нашим тайным, заветным желаниям.
Однажды мы отправились посмотреть Коллекцию Фрика[31]. Не считая двадцати минут, которые мы просидели в кафетерии, набивая рот сладостями, и времени, которое мы простояли в восхищении перед портретом молодого человека кисти Бронзино, все свелось к приятной прогулке по полупустым залам величественного здания в восточном стиле, битком набитого шедеврами. Мы сбежали оттуда за мгновение до того, как удовольствие сменилось бы скукой.
Ни один урок за десять лет обязательного школьного образования не стоил десятиминутного красноречивого выступления дяди Джанни о Бронзино. Нарочно обойти вниманием таких гигантов, как Тициан, Рембрандт, Эль Греко, предпочесть им куда менее знаменитого маньериста само по себе было смелым выбором. Если прибавить к этому терпение и точность нашего Цицерона, когда он воспевал формальные достоинства рассматриваемого портрета, растолковав иконографические загадки и отметив психологические прозрения художника, получился убойный коктейль. – Взгляните на его руки, – велел он с холодной дотошностью знатока. – В них весь секрет. Бронзино сумел написать их одновременно реалистично и стилизованно.
Действительно, если пристально разглядывать гибкие белоснежные пальцы, застывшие в тщательно выверенном положении, написанные с дотоле невиданным правдоподобием, можно сделать невероятные духовные открытия. Чем больше ты пытаешься проникнуть в их смысл, раскрыть секрет, тем меньше эти руки тебе поддаются, словно тая и превращаясь в драгоценную, тягучую мраморную массу.
Тогда, перед портретом молодого человека, я усвоил одну из немногих действительно важных истин, касающихся искусства: эстетическое наслаждение надобно смаковать, трудиться положено художнику, а не зрителю, поэтому нет ничего бессмысленнее, чем осматривать за раз все музейное собрание, – это все равно что пытаться прочесть за раз все книги в библиотеке или перепробовать все блюда из меню ресторана.
Преимущество гедонизма дяди Джанни заключалось в следующем: он был заразительным, увлекательным, и при этом от тебя не требовали проявлять характер. Несмотря на разницу в часовых поясах, тропическую жару и вонючую постель, в которой я с трудом мог уснуть, я просыпался голодный до всего, пораженный внезапно свалившимся счастьем: я знал, что не позволю ему меня раздавить, но и не испорчу его, поспешно растратив.
