Тем временем дядя нанял строителей, чтобы слегка освежить комнату для гостей в своей римской квартире – по возвращении ей предстояло стать моим новым гнездом. Он приобрел мебель, подходящую “молодому человеку” (цитирую), и из тех же соображений обновил мой гардероб. Прожив бок о бок с ним месяц, я выдохнул с облегчением: жить с дядей оказалось проще, чем проводить вместе отпуск. Его существование было слишком насыщенным, хаотичным и полным дел, и у него не оставалось времени заниматься новым питомцем, заботу о котором он неосмотрительно взял на себя. У избалованного холостяцкой жизнью и любившего хорошее общество дяди в его летних домах всегда было много гостей. За считаные недели здесь побывали ученики, коллеги, юные подруги, а однажды вечером – даже знаменитый кинорежиссер, проявивший нездоровый интерес к моей судьбе и ко мне самому (нежный сирота) столь откровенно, что дядя рассвирепел (“Не бойся! Ноги этого педика здесь больше не будет!”). Забота дяди Джанни была одновременно чрезмерной и попадавшей мимо цели. Я быстро понял, что среди его талантов не было умения читать в чужих душах. Вот почему он так встревожился, заметив, что я ни разу не пролил ни слезинки. Это ненормально, сетовал он. Звучало это как упрек. Почти каждое утро за завтраком он интересовался, плакал ли я. Вопрос он задавал с подозрительным видом, как родители обычно интересуются гигиеной отпрысков: зубы почистил? а ногти? сходил по-большому?.. Утром в день похорон он опять взялся за свое:
– Ну как?
– Что – как?
– Ты плакал?
– Нет.
– Черт побери! Ладно, я уверен, что на похоронах все наладится.
– Прости, в каком смысле?
– Да ладно, дурачок, давно пора, надо хорошенько поплакать.
Помимо всего прочего, для меня это было равно революции Коперника. Я вырос в обстановке, которую из-за склонности родителей к секретности и притворству можно назвать иезуитской: о главном нельзя говорить вслух, нельзя выставлять его на обозрение. Пусть лучше валяется где-нибудь в погребе да гниет в темноте и сырости. Дядя Джанни, очевидно, принадлежал к другой школе. По его мнению, всякий деликатный вопрос нужно было не скрывать, а внимательно рассматривать и разбирать, пока хватит сил. Впрочем, подобное поведение также имело неприятные последствия. Ведь, как я теперь понимал на собственном опыте, нельзя рационально относиться к горю, не опошляя его. Впрочем, это еще одна сторона характера дяди Джанни, о котором я вскоре изменил мнение. У него тоже имелись секреты, и он, как и все остальные, тщательно их хранил.
Большую часть церемонии похорон единственным существом, на котором мои сухие глаза останавливались дольше секунды, была невидимая такса Лауры Пиперно – сегодня обе вели себя тише обычного. На кого еще было смотреть? Конечно, не на малочисленные знакомые лица: Боб, Туллия, Леоне, Франческа, Кьяра, Вашингтон, Аталь и Чезаре Лиментани – у последних двоих слезы лились ручьем. И не на внушительную толпу незнакомцев, которые, хоть и обходились без бедной изгнанницы свыше двадцати лет, не смогли с ней не попрощаться.
Бедное мамино тело подвергли вскрытию. В подобных случаях так положено. Но как не вспомнить ее стыдливость, то, как мама умела быть незаметной, почти исчезать. Ее суровость и сдержанность. Ни разу в жизни я не видел ее
Со дня похорон матери Деметрио я пытался представить, как это будет с кем-то из моих родителей. Сотни сценариев, я не преувеличиваю, но все они не имели ничего общего с разворачивавшимся представлением, которое меня совершенно не трогало. Я гадал, что бы обо всем этом сказала она. Что подумала бы мама, убежденная атеистка, о миньяне – десяти молящихся мужчинах в ермолках, – в который ее бекор не входил? Или о подчеркнутой грусти, с которой раввин Перуджа читал кадиш?
Наверняка имелся какой-то способ свыкнуться с ролью главного деликатеса на этом мрачном светском банкете. Но мне он был неизвестен. Пронзенный множеством глаз, я невольно чувствовал себя сыном ханаанея, убийцы, очередного истребителя евреев, а уж потом сиротой, сыном только что похороненной жертвы.
