– Нам пора? – спросил я, приподнимаясь. Было стыдно, что он застал меня спящим.
– Нет, лежи, лежи. Мы можем поговорить?
– Да.
– Я хотел сказать тебе про маму…
– Что?
– Мама… да, в общем, твоя мать… Они ничего не смогли поделать.
Лишь спустя много времени, не помню, как и при каких обстоятельствах, я узнал, что, когда дядя решился мне об этом сказать – точнее, пробормотать, – мамы давно уже не было (сердце не выдержало), несколько часов я единственный об этом не знал. Я принял ванну, поел и даже подремал, набираясь сил, а мама уже ушла.
Взять мамину фамилию посоветовал мне дядя Джанни. Ономастический макияж позволял войти в новую жизнь через парадный ход, с подобающим выражением лица, стерев позорное прошлое и выдумав вместо него другое, более уместное. Отныне, если меня спросят, отвечу, что, потеряв обоих родителей (я решил рассказывать о случившемся расплывчато, в общих чертах), я живу с опекуном. Я с удивлением узнал, что у меня имелись гарантии на будущее: мама застраховала свою жизнь на внушительную сумму, которую дядя Джанни вложил в некий фонд и которой, достигнув совершеннолетия, я смогу свободно распоряжаться.
Так, благодаря иудейскому
Пусть первым бросит в меня камень тот из вас, кому никогда не доводилось играть роль! Мамаша, напевающая младенцу колыбельную, играет (глядя на себя со стороны, она с удовлетворением воспринимает себя как образцовую мать). Играет курящий сигару, жующий жвачку, обожающий зеркальные очки
Обычно люди охотно надевают маски и предоставляют другим право поступать так же. Вспомните самодовольных индюков, которые, ставя точку в споре, бросают тебе в лицо звания, должности и прочие достижения: “я адвокат”, “я служу в полиции”, “я тридцать лет занимаюсь латинской поэзией”. Как же им, бедным, жарко в пышных сценических костюмах! Глядишь на них, слушаешь, даешь им высказаться, вдоволь покрасоваться, и закрадывается сомнение: что, если бесстыдство и есть та питательная среда, где пышно разрастается темное древо обмана. И что же, значит, этого не избежать? Или на самом деле это важнейший социальный ресурс? Все они отличаются патологическим отсутствием самоуважения: обманщик, который в действительности желает стать лучше; фантазер, рискующий всем, чтобы выдумать себе невероятное прошлое, и делающий ставку на будущее, когда он возьмет реванш. Такой человек живет рождающей эйфорию иллюзией, будто достаточно притвориться кем-то другим, и все само собой наладится, в конце концов мечты сбудутся.
Новая идентичность была продемонстрирована во время моего дебюта в обществе, если уместно так назвать похороны. Из-за судебной бюрократической волокиты мы смогли похоронить маму только в конце лета. Развеяв подозрения о самоубийстве (дядя Джанни употребил все свое влияние, чтобы погасить ходившие среди знакомых слухи), маме без труда нашли местечко в семейной усыпальнице. Величественная, неухоженная, зажатая между похожими друг на друга как две капли воды захоронениями, она возвышалась над темной землей Монументального кладбища: почерневший мрамор, неоклассический декор, на фронтоне – надпись в память о скончавшихся за последний век Сачердоти, начиная с патриарха, достопочтенного адвоката Саула Сачердоти, чей усатый портрет украшал заказанный им самим барельеф. Здесь мама и проведет оставшуюся часть вечности.
Для начала сентября утро было довольно прохладным, что позволило собравшимся надеть строгие костюмы и не изнемогать от жары. Меня же одели в новое с головы до ног.
Опасения провести остаток юности в сиротском приюте оказались совершенно необоснованными. С тех пор как мама упала с балкона, а отец гнил в тюрьме в ожидании суда, я жил у дяди Джанни. Лето мы провели на большой вилле в Тоскане. Стоящая на вершине чудесного холма, откуда открывался вид на живописную долину, вилла служила дяде идеальным убежищем – здесь он мог сосредоточиться и заняться учеными трудами. Не зря стены обеих гостиных второго этажа были до потолка заняты книжными полками.
