Рождает молчуна,
Щедрость — болтуна.
Поэтому-то празднословие опасно,
Тогда и сдержанность и ум прекрасны.
Они же твой поток словесный,
Так держат на цепи,
Что из пут крепких ему уж не уйти.
И смысл их многовесный,
Даёт рассудку в голову прийти.
Познание дневного ж празднолюбия –
Есть к лени ежедневная прелюдия –
Она и так и сяк валяется от бока с бока,
Её сестра и брат — есть лежебока.
И для ума нет ядовитей лени –
Людской обузы праздной тени.
И мал душой тот недоросток,
Который мнит себя рукою властной,
Его прельщает этикет –
А делом лишь скупой подросток.
Сей недоросль роняет слов букет,
И по щекам врагам небрежно хлещет,
Чему и меры нет!
О нём то и наслышан белый свет,
В томительных стенаниях зазнавшийся — опасный,
Он дал обет негласный –
Воткнуть во плоть коварства сей стилет,
Но ненависть его — всего лишь результат незрелых лет.
Глаша́тай придворный дует в рог,
А на бумаге для него и смысл
Стопа́ таков и сильно строг,
За толкование его обманщик сей выигрывает торг,
Вещать, любитель он, на все четыре стороны,
Крепки обмана сети и слова — вельможами дарованы,
Внушить желает пустозвон,
Что гром — есть колокольный звон.
Да из пустого перелить в порожнее,
К его наветам, друг, быть надо осторожнее!
Уж просто, гениальность духа вручается в награду,
Какая превращается в холсты, поэмы и отраду,
А для художника в потоки мысли!
Но главное — что б эти мысли были чи́сты!
Великим памятники, да строят быстро,
И вдохновлённая толпа,
Стуча огнивом друг о друга,
Так высечет души огонь и вложит в руки им,
И вылетит сквозь белый дым,
Сердец трепещущих, искра,
И никогда с полей любви, не унесёт пыльцу ветров молва.
Когда подруга предаёт забвению могучий символ дружбы,
То дружба превращается в подобие убогой службы,
Подружка из тебя — хоть косы вить,
Но для характера мужского такую перемену
Ни за что нельзя простить!
И лучше ползать в нищете и простоте,
Избегнув всякого людского взора,
Чем подле женских ног, у трона!
Ох! Эти элегантные девицы,
Всегда такие лёгкие, щебечут как синицы,
А сами ценят верность,
С мужами63 изменяя,
Потом, от них по случаю, рожая,
Хватают казанов за щедрость,
И тянут всякую иную ценность.
Во всех грехах самих мужей же обвиняя,
Пока не пойман — то не вор,
В своей избе не видят сор,
И нарушают данный свыше уговор.
Родное чадо в колыбели,
Где ангелы сонеты нежно пели,
Не признаёт отец,
И чужд ему гнезда его младой птенец.
Старается от крови откупиться,
— И лучше, — думает, — ему бы не родиться! –
А самому пойти в кабак повеселиться,
Напиться и забыться,
Для успокоения души ранимой,
В объятиях почтенной и любимой
Бутыли, и жизни, меньше правильной, чем мнимой,
Рождает по ночам столь гадостный экстракт,
Которому сильней, чем отпрыску, тот рад.
А мать ремнём стегает сына,
Для воспитательных и прочих мер,
Чтоб подавить в нём мужества начала,
Чтоб тот и пискнуть ей в ответ не смел!
А для того, кто зарождён в утробе горя,
Несчастная всё просит слёзно гроба,
Пока родиться не успел!
Горгона яд презренья изливает,
Её видение — герой Персей её сбивает,
Он зеркало судьбы в осколки разбивает,
И взгляд безумный, фурии, в её же очи отражает.
И ждёт медуза роковой минуты,
В засаде спят её коварства спруты,
И локоны её шуршат,
И слышен больно громко тихий шаг!
Но молния сверкнув с небес,
Её же ослепить могла,
И очи гиблые в далёко та ехидна отвела,
А быстрота уж голову то с плеч снесла! –
Ахилл несясь на крыльях словно лань,
Персея щит принёс ко Прометею в дань.
О, смертный человек,
Узри бессмертья торжество,
Ты для небесного святого божества — земной червяк,
Хватаешься за мнимое ты с ним родство,
А для него — ты лишь пустяк.
Его соизволение лишить
Тебя способно и жизни и богатства,
И стоит ли вперёд спешить,
Из-за бездонного людского любопытства?
Страдать и мучиться так безотрадно,
Как лишь способно тело, слеплённое из глины,
И было б это странно,
Если люди все были б мысли исполины.
Скука от ума, что может быть опасней?
Что может хуже быть страстей напасти?
Что ж может породить такую тягу к буйству,
Которая способна подтолкнуть к убийству
Той хрупкой совести и принципа воинственного я?
Во истину души тепла, не затушить огня.
Ведь духом пали мы, иль это лишь пустяк?
И как же получилось так,
Что победили в сей морали дикари?
Грызут других, плюют друг в друга,
И хоть на части разорви — но ничего не говори!
Мы ль себе и им прислуга?!
Они ль богоподобные цари?!
И в этом разве вся заслуга,
Что стали чужды люди друг для друга?
Но ты держись — своё ж возьми,
В себе ты зверя победи!
Что властвует над нами?
Все наши чувства — соли привкус,
А наша явь наполнена ночными снами,
И жизнь, как кислый уксус,
Так сто́ит нам грустить, молясь лишь вечерами?
Боимся мы заката,
Иль жаждем мы рассвета?
Но от заката, до рассвета -
Тьма — всего лишь пустота для света.
Вернуть назад слова, мгновения — нельзя,
Как невозможно обновить свою же шкуру,
И где же вы — мои друзья?
Иль я зову вас лишь впустую?
Иль я цепляюсь лишь за миг,
Напрасно прожитый, каким наполнен этот стих?
Вы? Иль я о го́дах пройденных тоскую?
Когда-нибудь поведает гранитная плита,
О чём же всё-таки тоскуют небеса.
Под тяжестью же́рнова мельницы,
Что прочно в жизни сей?64
Взрастить то семя ты сумей,
