Какой и есть грешок, да и замо́лится,
Но от разрухи в голове, всё ж запустеет отчий дом.
Настал тот час, открылся низменный ломбард,
О том, как Фауст душу дьяволу продал,
Вам не споёт уж нынче бард,
Как из-за пазухи тот вынул тощий горб,
И под залог скупой, за увеселение черта отдал,
Как магисте́рский камень не спасёт уж нищих орд,
О том, как нынче ценится распутницы младое тело,
О том, как нынче низкий грех давно — не белым-бело.
О том, как можно падать без предела,
И запустить совсем благое жизни дело.
А можно ль ранить разум словом?
Лишь поразмыслив вслух о новом?
О чём совсем не ведает Шекспир,
И сам король великих лир,
Но проницательность его хвали -
Ведь он кумир! –
Все лавры наперёд собрав,
В стихах чудесных чуть соврав,
Едва ль теперь потомка пьесой удивишь,
Когда в награду слово лишь сулишь.
И впредь уж не закрыть пристыжено лица,
Чтоб не видать земного преступленья,
Когда сомнения толпы пожрут богов сердца,
Чьи набожны и так скучны рассудка повеленья,
Тогда уж разорвутся путы вяжущие словом гнев,
Мы созерцать на век останемся, всего на миг присев,
И после пира мусор весь волною смоет утренний прилив.
От взмаха буйного все разобьются чаши, наполненные горем,
Трагедией дневное небо разразив, и бурей сине море.
Сотрём ладонью же аттическую соль мы с мёртвых губ,
Друзей же наших, каких принёс когда-то в жертву душегуб,
Сотрём же всякие улыбки, слезами горькими запив,
И боли вздохи и стенанья, уйдём мы навсегда — забыв,
Окончим путь, к мечте божественной приплыв,
И бросим якорь мы в Элизия залив.
IV
И шепчет дьявол, во всём хуля богов,
Летит, не чтя границ и берегов,
Одно лишь слово — рухнет мир,
Одна лишь песня — и не услышать лести лир,
Один лишь миг и рухнет низ,
И жизни смысл решит всего один каприз.
И не узнает странник белых роз,
Покуда стебель не возрос.
Настала полночь звон пробил,
Распутства дух средь океана душ удил,
И всё смеялся, в пляс пускался — думал петь,
Но разорвал о скалы сеть!
Тщеславным планам шёл конец,
Но вовремя ему худую весть принёс гонец.
Лукавый дух велел собраться ратью,
Руководить желал великой тёмной знатью!
Дух распутства, дух лукавства,
Дух безделья и безверья,
Дух вранья и тяжкого житья,
Дух вражды и суеверья,
Их полно́ пороков племя,
Уж настало их заботы время!
Меж тем, безумный дух на крыльях страсти роковой,
Всё мчит и мчит, да не находит за горой,
Ни упоения, ни славы!
И вдруг летит пред ним орёл двуглавый,
Вздымаясь ввысь, блестит пером,
А клюв его набит же чистым серебром.
Дух алчный жаждет адской лавы,
И камнем падает лукавый,
Он полон злости, хочет кары,
Всё мчит к безумию земли,
Вслед оставляя судна жизни на мели.
Крылатый рвёт на части бедные сердца девиц,
От совести померкшей, готовых падать ниц,
Честолюбивый замысел его толкает жар со дна нутра,
И для греха, созрев, всё ожидает тот утра́.
Дух ненасытный, дух забвенный, всё ищет в душу узкий лаз,
Да упиваясь пламенной любовью, стыдясь, не прячет всюду глаз.
Не мучает его вина,
И кровь от сладострастия черна,
Осталась ли хотя б одна душа ему верна?
Иль все потухли в тяжкой муке,
Иль он порочит честь всего лишь от великой скуки?
Не существует для него разлуки!
И нет счастливых дней,
Когда же вместе, просто, чьи-то руки,
Когда танцует свет среди теней ветвей.
Скрыв за наве́сом ухищренья,
Крылатый демон, день и ночь, готовил похищенье,
Готовый на любую низость, отрёкся от души спасенья,
Открыл врата, наполнил мир скупою злобой, да великим униженьем,
Посеял воину он всяк позорно пораженье,
Отверг, тем самым, белый свет — сердец потухших исцеленье,
Впустил могучий дух, Блаку́ру-Бестию52, а сам пошёл на пониженье!
И затряслась земля,
И Зевс упал и скрылся в глубине,
Да возопил от ужаса Аид в земной коре,
Сам Посейдон затих в своей глухой норе,
И никакой мудрец уж никогда не изречёт глагола совести,
Ведь совесть та на чёрном дне!
Пером и летописец не напишет повести,
Ведь повесть эта плавает давно в людской вине.
Дымит, ревёт с небес огонь и жар кометы,
И разом превратились в черепицу все монеты,
Да затупились копья и мечи,
Повсюду очерствели и хлеба и калачи,
А солнце скрыли грозно тучи,
Повеял ужас, страх могучий!
О боги!!! Явился к нам, да не колосс на глиняных ногах,
Не миф, не призрак и не горный белый великан,
А женщина — на златочёрных жеребцах,
Да Белокура-Бестия — Титан!
Летит за горизонт на колеснице,
И не мешает злоба этой бледнолицей,
Всё жечь, всё рушить, да всех сечь,
И воеводе не даёт народ собрать, да веч.
И лучше так в борьбе за правду полем лечь,
Да опрокинуть вековую смуту с рабских плеч?
Чем поневоле мучеником стать,
И показать свою робеющую стать?
Клоака крыс заразных расплодила,
Чума и горе люд губила,
А Бестия смеялась и наглела,
Напором, страхом непокорных одолела,
И повернула вспять сих храбрецов,
Какие ж после предали своих родных отцов.
Осадой города и крепости брала жестоко,
А в битве же с Персеем потеряла одно око,
И опрокинув наземь силою умелого стрельца,
Да стёрла Рим с земли лица!
А опосля, в жаровне адской заколола агнца́,
По ветру раскидав рукою все остывшие угли и зыбкий тлен,
Повсюду разметала прах младого и лихого удальца,
В обитель жаркую свою понабрала рабов, да в страшный плен,
