– Сдюжу, На Руси тебя выдюжили, и не такое стерпим! – и бодро подставил лоб для раскаленного железа.
Вот с тех пор и прозвали того деда Воля. А слово его в воровском мире – закон. А еще говорили люди, что он от имени всех лихих людей в Беловодье их правду перед другими Посвященными и Любомудрами хранит. Все это вспомнил Конан, пока нетвердой рукой старый нищий не убрал колпак со лба. На лбу его было выжжено «ВОЛЯ». Все ему рассказал Конан, про Ваньку Каина.
– Ну, что ж иди непутевый, – махнул дед, потом вдруг спросил вдогонку, – А что чтишь честь воровскую?
– Чту! – ответил Осипов.
– А что дороже? Честь или золото? – и вдруг Конан услышал знакомые нотки в голосе Воли, и блеснули из-под густых бровей родные жгуче-черные глаза.
– Брюс! – выдохнул кладоискатель, но того и след простыл.
Ванька Каин гоголем обхаживал Охотный ряд в Занеглинье, считая уже всю Москву в своем кулаке. Сзади раздался свист. Не просто свит, а воровской свист, знак, который мало кто и из лихих воров знал. Ванька обернулся, рукой остановив подручных. Покрутил головой, кто ж его так звать-то мог? Дряхлый дед манил его пальцем.
– Ты чего рвань беспартошная, шутки шутить удумал? – разозлился Каин, – Ты по сусалам давно не получал?
Старик трясся от беззвучного смеха, так что все лохмотья его колыхались, а шапка совсем сползла на глаза. Каин аж задохнулся от ярости, раскрыл рот, как рыба на песке, слова застряли от злобы в глотке и готовы были обрушиться на голову этого оборванца вместе с пудовыми кулаками.
Нищий же, как бы поняв с кем имеет дело, торопливо сдернул шапку с головы, отбросил прядь со лба… и выпрямился, взглянув лютым взглядом прямо в глаза разбойнику:
– Ты, Ванек меня не стращай! – тихо сквозь зубы сказал старик, – Я свое по лихим делам отлихачил, когда тебя еще и мама не думала иметь. Я на Москву ноне пришел не христарадничать, а поглядеть, как ты жисть свою ладишь, как заповеди древние блюдешь, и как обчество почитаешь?
Глянул Каин вокруг, а подручных как ветром сдуло. Залопотал он, заюлил:
– Ты Воля, напрасно путь такой топтал. Кликнул бы, я к тебе сам бы явился. Как лист перед травой, как травинка перед кручей, как дождинка перед тучей. Я живу,…заповеди помню. Как обчество велит, так и все… выход весь делю по ордынски…пять частей на Дон, Кубань…пять частей на Днепр. Кто про вдовий кош забудет? Помню, все помню.
– Ах, ты мой праведный! – усмехнулся старик, а взгляд остался таким же лютым, – Знаю-знаю, как за братов-товарищей радеешь, как себя не жалеешь. От зари до зари на обчество стараешься. Пойдем, язык потрем, – и потащил Ваньку в кабак.
Каин сначала было решил старика придушить тут в Занеглинье, потом раскинул мозгами, что надо перед людьми в кабаке с ним помаячить, а потом стукнуть по голове и в Неглинку, а сбрехать, что дед по пьянке утоп. Потому потащился с ним. Там в кабаке он долго что-то шептал Воле, всхлипывал, махал руками. Наконец старику надоело слушать Ванькину брехню, он наклонился чуть пониже и шепнул:
– Хошь Вань я тебе воровской наговор открою. Ты ж ведь потому Каин, что братов своих гробишь, как тезка твой брата Авеля. Не вскидывайся. Золото оно ведь все оправдает. А наговор, что я тебе скажу, от тебя глаза чужие отведет.
– Хочу, – повелся на обман Каин. Хоть и битый был, и тертый, а поверил, попался на золотой крючок.
– Тогда слушай, – усмехнулся мудро дед и зашептал ему в ухо:
Он закончил, толкнул в лоб Каина и пропал. Ванька вертел головой не находя волшебного деда Волю. А тот, стоя у двери, прошептал:
– Отгулял свое ты Ваня. Отпаскудничал. Гниль в тебе сидит. Крепко сидит. От нее не откупишься, не отвертишься, не перехитришь. Прощай Каин, – и шагнул за дверь. От двери кабака скорым шагом уходил вглубь московских дворов рослый господин в черном плаще и черной шляпе с пером, а вслед ему каркал черный московский ворон.
Говорят, что видели потом на торгу, что в Охотном ряду оборванца, с выжженной надписью на лбу «ВОР», просящего подаяние, и очень он был похож на Ваньку Каина. А потом нашли его в выгребной яме с удавкой на шее и серебряным рублем во рту. Так казнят доносчиков лихие люди.
