– Нет, – подумав, уверенно ответила маркиза де Помпадур, порывшись в бездонной памяти, – Нет, такого человека я не знаю…
– Ты уверена? – вопрос шел с антресолей, где стояли старые манускрипты, и голос был до боли знаком.
Жанна подняла глаза вверх. На антресолях в тени книжных полок стоял человек, явно аристократического происхождения, в напудренном парике, черном камзоле с серебряной вышивкой и кружевными манжетами. Лицо его терялось в тени отбрасываемой полками, но голос. Этот голос она бы узнала из тысячи в шуме битвы или реве буре, в вое морского прибоя или в диком реве звериной стаи. Это был голос ее крестного, к груди которого она когда-то много веков тому назад прижалась в глухом Острийском лесу, там, где она жила маленькой ведуньей на старом заброшенном капище. Этот голос принадлежал тому, кто выучил ее всему, защитил, на нелегком ее пути в этом враждебном мире и сделал из нее Принцессу, любимую всеми Совершенными в подлунном мире. Это был голос Микулицы, так давно ею жданном и всегда любимым, любовью маленькой дочери к мудрому и надежному отцу. А голос невозмутимо продолжал:
– Ты не знаешь португальского маркиза Ветмара, испанского иезуита Аймара, графа Салтыкова, эльзасского еврея Симона Вольфа?
– Острийского монаха Бертольда Шварца, лютого волхва Бомелия, чародея Якова Брюса, – в тон ему подхватила Жанна, – Знаю! Знаю! Это мой крестный Микулица!!! – она уже взлетала вверх по лестнице раскрыв объятия.
– А мне спасибо так ведь никто и не скажет, как всегда, – проворчал снизу недовольный Сент-Омар, – Великий Вольтер, гениальный Вольтер. Вот возьму и напишу смешную поэму про Орлеанскую Деву в отместку за ваше хамство, – он улыбнулся, и в улыбке его была отеческая любовь к обоим, – Назову «Орлеанская девственница» и так ваши все подвиги распишу, обхохочетесь. Древность ей покажи, – брюзжал он, – А что Микулица не древность? Уже за пять сотен лет перевалил, а все как медный пятак сверкает. Все бабы штабелями валятся. Теперь по Парижу прокатит как ураган. Все одно по Малке сохнет. Как в Суздале ее увидал, когда они пацанятами с горки на салазках катались, так и сохнет. Вот эту пигалицу Жанну любит…ну так ее как дочку, родную. Сколько живет и все чернокнижник…он тут один всей их библиотеки стоит…
Наверху раздавался шепот и радостное повизгивание Жанны, потом они спустились вниз по лестнице, держась за руки как примерные дети. Вольтер посмотрел на них и оттаял. Рослый Микулица в наряде изысканного парижского ловеласа, и прекрасная дева Жанна, в одном из самых утонченных платьев от лучшего Кутюрье французского двора – это была лучшая пара на свете, которую он видел за свою жизнь.
– Ну, явился – не запылился, – повернулся академик к гостю, – Что ты врать при дворе будешь? С дипломатией у тебя, скажем мягко, не как у Гуляя. Давай придумаем тебе сказку.
– Надоело граф Ваньку валять. Вон Принцесса взяла себе свое имя Жанна и живет. Пусть бы и я был тем, кем хочу, – обижено прогудел гигант.
– Ты, Микулица, и так себе титул взял по своим прежним местам. Сен-Жермен. Мне ли тебе напомнить, что это ты в свое время церковь Сент-Жермен де Пре построил с Летой своей, когда здесь столовались в Сен-Жерменском предместье на улице рядом с кладбищем. И когда ты золото здесь делал. Великий алхимик наш Николя Фламель. Понял я все. Да смолчал. Умный не скажет – дурак не поймет! Пусть. Я ж не против. Что про родословную твою врать будем. Хлопца с улицы ко двору, да еще пред светлые очи короля вряд ли пустят.
– А тот король не помнит, как Петр его на руках с криком «Всю Францию на себе тащу!» по лестницам пер? – Микулица ухмыльнулся.
– Он может и помнит,… но дай бог, чтоб он тебя в облике Брюса забыл, – Вольтер вдруг засмеялся, – Хотя в этом парике тебя и Жанна не признала.
– Брось ты, старый ворчун, – надула губки Жанна.
– Старый? Да я выгляжу не хуже него, хотя старше лет на сто! Ну, так что? Шутки в сторону. Придумали что?
– Есть, – взвизгнула Жанна, – Помнишь графа Дракулу Трансильванского?
– Ты пигалица еще вспомни, как епископ Шлезвинга меня Вечным Жидом обозвал, – засмеялся Микулица, – А что, может мне себя Агасфером назвать?
– Ты погоди, балабол, она дело говорит, – академик грозно глянул на гостя, в голосе и взгляде его мелькнул старый рыцарь храмовник.
– У трансильванского князя Ференца Ракоци и его жены графини Текел первенец умер в четыре года,… но об этом мало кто знает. Распустим слухи, что они отдали малыша на воспитание в род Медичи, а те поместили его под охрану старых ордынцев в Тироле, в замке Сан-Жермано… дальше сами придумайте, – она победно взглянула на всех.
– Интриганка, – не зло обронил Сен-Омар.
– Голова! – вскрикнул чернокнижник, – А меня вампиром не будут считать? – засмеялся он.
– И к лучшему, – закончил веселье академик, – Готовь ему встречу с королем. А ты, раз вампир, да еще и ордынец, да еще и Медичи воспитанный. Готовься быть чародеем и пророком, алхимиком и предсказателем.
– Не впервой! – смеясь, ответил чародей.
