– Поверх князя-папу из шутов, – подхватил задумку Лефорта Брюс, – И нехай Петр им устав сочиняет, он любит уставы сочинять, – вспомнив морской устав, со смехом добавил он.
– А первой заповедью объявим им славить Бахуса питием непомерным, и введем свой порядок пьянодействия… свои облачения, молитвословия и песнопения, – Ромодановский уже понял смысл их задумки, и развивал ее дальше.
– И чтоб были у них свои всешутейшие матери-архиерейши и игуменьи. Для усладу – добавил Лефорт.
– И проводить все на масляную, когда все рядятся и колядуют…, – князь-кесарь расцвечивал придуманное.
– И на Святки, когда ране скоморохи ходили…, – теперь подхватил Брюс.
– И в этой матрешке мы упрячем и Второй круг и Третий, – серьезно свернул обсуждение Лефорт, – Кто ж поверит и искать среди шутов чего серьезного будет, если сам князь-кесарь на это милостиво посмотрит, если Вашему пресветлому царскому Величеству холоп Петрушка Алексеев будет челом бить.
– В шутовстве измены государству нет! – серьезно начал Ромодановский, но с хохотом закончил, – Пьяный проспится – дурак никогда! Но это только я знаю. Прячем круги свои в пьяном буйстве. Хорошо, – он опять громогласно захохотал, так что все обернулись.
В этот момент одна из дверей распахнулась и в залу вошла, нет, вплыла новая дама. Чувственная красавица, без признака кокетства, образец женских совершенств. С холодным надменным взглядом. Она плыла по паркетам, чуть придерживая тяжелое парчовое платье двумя пальцами, слегка приоткрыв шелковые туфельки, мягко ступавшие по полу. От нее исходил какое-то лунное свечение и какая-то все поглощающая страсть, так что все мужчины бывшие на балу готовы были преклонить колено.
– Это моя воспитанница Анна Моэнс де ла Кроа, – подскочил к ней и, взяв ее под руку, представил Лефорт.
– Домичелла Монсиана, – на итальянский манер выдохнул Брюс.
– Анна Монс, – чуть присев в поклоне и безошибочно найдя государя, представилась гостья.
– Я буду звать тебя, так как назвал Яша. Домичелла Монсиана, – сразу влюбившись и хватая ее за руку, почти выкрикнул Петр.
– Откуда такое диво? – спросил Брюс, наклоняясь к уху Лефорта.
– Подарок от Малки.
– Она ей, что тайны Мараны открыла? Судя потому что имя у нее лунное, а? – удивился Брюс.
– Чуть-чуть, – оставляя его и направляясь к Анне с Петром, кинул Франц на ходу.
Петр утонул в Анне сразу. Она увлекла его с бала в свою опочивальню. Не жеманясь, показала такое, что он даже представить себе не мог. Полная луна, сиявшая в небе, спряталась в смущении за тучу, увидев то, что знали только ее воспитанницы, но потом осветила все действо полным светом, представив свою жрицу обалдевшему взору царя во всей красе. В полной наготе с распущенными по мерцающим лунным светом плечам, ржаными волосами, водопадом падающими почти до самых бедер. Бедра же эти, только что дарившие ему неземное наслаждение, округлыми полусферами отходили от точеной талии, на наготе которой сиял серебряный пояс, казалось перерезавший пополам эту удивительную Богиню любви.
– Что это? – хрипло спросил Петр, поглаживая ее по бедрам и показывая на пояс.
– Это пояс целомудрия, который я носила до встречи с тобой, – хитро ответила Анна.
– Снимай! – Петр протянул руку к серебряной змейке, вившееся вкруг осиной талии.
– Он теперь будет поясом верности, – отводя его руку, от пояса луны, отбирающего разум, сказала она.
– Верности мне? – самодовольно переспросил Петр.
– Верности, – туманно ответила обольстительница и закрыла ему рот долгим поцелуем, подныривая под него.
С этой ночи Лефорт знал о Петре все, вертел им как мог. Государь был виден друзьям, как на ладони. Бурные ночи с неутомимой Анной отбирали у него последнее здоровье и силы. Пора было в путь.
Однако Петр заартачился. Он не хотел выбираться из пуховых перин своей обожаемой Анхен. Он не хотел лишаться ее ласк и ее игр. Банные девки потускнели пред ней, как пятак перед золотым. Пресная его Евдокия вообще казалась ему кошмарным сном. И так матушка пред смертью сделал все, чтобы отвратить его от нее, а уж после ночей со своей фройляйн он и видеть ее не мог.
– В монастырь! – приказал государь, и князь-кесарь справно исполнил.
Все шло по плану. Анхен убаюкивала Петра, улещивала его так, что другие просто и не умели такого делать. Он теперь ни желал уезжать никуда, ни посвящаться не в чего. Он не хотел вообще ничего, кроме нее. Сутками он готов был лизать ее тело, целовать ее колени, даже носить на руках. Жрица Забвения делала свое дело. И делала его отменно.
– Аннушка, тебе вся эта катавасия не опротивела? – входя утром в ее опочивальню, когда Петра увезли на молебен, спросил Лефорт.
– Поперек горла ваш крестничек с дурацкими прихотями его, – зло ответила Анна, – Вы его, что в казарме воспитывали? С жеребцами да конюхами. Жеребец. Притом дурной и неумелый. Он ведь еще жениться на мне удумал – она встала, потянулась, открывая ему всю себя, – Жеребец, – неуловимым движением руки ухватила Лефорта и, свалив на пол, ринулась сверху с криком, – Но не такой, как ты!
