Отъезд был намечен для всех в одно и тоже время, в начале весны. Первым, незаметно в сопровождении только слуги и солдата покинул Москву Толстой и, погоняя коней, направился к Днепру, к границе. Следом за ним с долгими проводами, длинными слезами двинулось Великое посольство, возглавляемое Лефортом. Отобрано оно было скрупулезно и со знанием дела. Практически все, кто вошел в Нептуново общество, или готовился к вступлению в оное, или те, на кого положили глаз Лефорт с Брюсом, оказались в его составе. Вторым, после самого Франца, числился Федор Головин – наместник Сибири, тот, что по поручению Софьи мир с китайцами заключил. Воевода ордынский имеющий вес среди войск сибирских. Прочился он в главы Посольского приказа и в братья ордена Андрея Первозванного. Третьим был Прокофий Возницын – Болховский наместник, воевода граничных с вечно непокорной ордынской Воротынью земель, из бывших владимирских родов еще старой Руси. Хитрый лис, язык стесавший в переговорах. Однако Лефорт на него видов не имел и брал его более, для того чтобы оставить в Вене, туркам турусы разводить, пока остальные по делам побегут. Петровских оболтусов, недоучек возглавлял князь Алексей Черкасский, вытащенный для такого дела из Тобола, куда его спровадили Романовы, опасаясь его родовых связей. Потому, как род свой вел он от брата той самой Кученей Темрюковны, что была женою Ивана Грозного и любимицей кромешных братьев, опричников. Вот и держали их Романовы подальше за Урал-камнем. Подальше, подальше. От глаз и от греха подальше. Брюс настоял, чтобы петровскую вольницу в кулаке держал он. Сам Алексей и не противился, а потешников и не спрашивал никто. Среди потешников были, уже теперь им знакомые, Меньшиков и Апраксин и другие, коих надо было к делу определять. Сам Яков Брюс затерялся среди них, отличаясь только статью, да платьем черным. Возки тянулись по дороге на Ригу в окружении почти сотни солдат и слуг. Петр, как он думал, затерялся, также как друг его Яша, среди своих оболтусов под именем волонтера.
На крыльце стоял и смотрел тяжелым взглядом Федор Ромодановский. За его спиной, почти на полголовы возвышаясь над не маленьким князем-кесарем, стояли четыре его новых служки. В волчьих малахаях и коротких зипунах, то ли татары волжские, то ли казаки низовые, кто ж их знает, откуда их Ромодановский взял. Но, глядя в их медовые, не мигающие глаза, дрожь пронимала всякого. Так в них читалась, подкрадывающаяся на мягких лапах, смерть, что просто казалось, дышит в лицо жарким звериным дыханием какой-то хищник. Волк что ли, или рысь. Именно так. Тихий и мягкий в своей поступи, но безжалостный в бою. Они стояли спокойно, не снимая своих малахаев, из-под которых на плечи падали такие же серые, как и шерсть на малахаях, волосы, может только с какой-то рыжей подпалиной, как у матерых волков. С того времени, как они невесть откуда появились у князя-кесаря, ходили они за ним неотлучно, и на всех правежах были с ним рядом. Вся эта компания провожала посольство, с прищуром смотря на их отъезд, и всем видом показывая, что, мол, давайте-ка побыстрей, тут дел невпроворот, а вы время тяните, как кота за хвост.
Последним из посольств отправился Борис Шеремет, сразу направив свои легкие санки в сторону Речи Посполитой.
Ромодановский проводил и его долгим взглядом из окна своего дома. Кто, куда и как едет, обговорено было заранее на Нептуновом обществе, да потом еще и в Третьем круге. Обговорено в мельчайших деталях, во всех подробностях, вплоть до того, кому, когда напиться, кому, какую глупость сказать, и где. Первый круг шутейный и тут должен был собой всех прикрывать и для не посвященных или других, каких чужих глаз, пить и куражится, как он и делал это на земле родной. В составе всех посольств, даже среди трех человек у Толстого, был доглядай Ромодановского, поэтому он большого страха не ведал, зная, что все, чтоб там не приключилось, он-то знать будет доподлинно. Вслед же каждому поезду шарахнулись серые тени, которые и князю-кесарю честно ответили, что у них своя госпожа и она ему не чета. А ей они служат не за страх, а за совесть, и без приказу всякого.
Первый блин естественно получился комом. Комендант рижский, то ли по глупости, то ли по чванливости, то ли по прусскому тугодумию, должного почтения не проявил. Не расшаркался, в Ригу не допустил, укрепления посмотреть не дал и вообще заявил.
– Я посольств не дружественных мне государств вообще не люблю!
– Там государь в возке, – намекнул ему прозрачно Алексашка Меньшиков.
– А коли он государь, чего под личину урядника прячется? Не положено мне простому солдату, такие догадки иметь. Шли бы вы господа хорошие,…покуда я не приказал пушкарям фитили поджечь.
– Как ты там… енто называл? – Петр, сидя в возке, щелкал пальцами, пытаясь вспомнить, что-то умное и смотрел на Брюса, – Вот так…на языке ентом умном… что-то про повод?
– Казус белли, – понял Брюс, – Казус белли. Это по латыни «повод к войне». Он вроде и не повод, но войну объявить можно.
