– Верно-то оно верно, но к нашему случаю неприменимо. В нашем случае Черчилль не мог бы заявить: «Мы будем сражаться на улицах, на холмах и на пляжах, мы будем сражаться везде и не сдадимся». Такой призыв хорош на войне, когда ясно, кто и с кем сражается и где линия фронта. У нас же психологическая война, где ничего толком не ясно. Умеют ли британцы вести психологическую войну? Не уверен. Я вообще не думаю, что какая-нибудь страна умеет это делать, – слишком много неопределенностей. Трудно учесть решающие факторы как в обычной, так и в психологической войне. И только один фактор является решающим – я имею в виду человеческий фактор. Вот как, скорее всего, это произойдет. Британцы начнут метать громы и молнии – вы сами признали, что они не склонны сдаваться. Британские политики будут взывать к справедливости, утверждая, что они чисты как снег. Для удобства британцы на время забудут свою собственную кровавую историю. Они станут вопрошать: что же такого сделала несчастная Британия, чем заслужила столь жуткое положение, столь невыносимую ситуацию? За что же их, невинных овечек, обрекают на заклание? Политики станут спрашивать: почему никто в мире и пальцем не шевельнет, чтобы им помочь? Почему не хотят помочь Британии трусливые и некомпетентные голландцы, которые никак не могут расстаться со своими сыром, тюльпанами и джином? Почему голландцы не могут потратить немножко времени и спасти мир от чудовищ, свивших гнездо на их территории? Разумеется, никто не станет обращать ни малейшего внимания на то, что они говорят. Под «они» я имею в виду не британский народ, а Уайтхолл, британское правительство. Вот тут-то и вступает в дело человеческий фактор. Британцы всегда гордились своим состраданием, своей справедливостью, терпимостью и сочувствием к побежденным – не важно, что несколько миллионов граждан бывшей британской империи думают иначе, – своим добрым отношением к собакам, кошкам и бог знает к кому еще. Дело даже не в том, что они прекрасно существуют в мире иллюзий; дело в том, что то, что другие народы считают лицемерием, для них чистая правда. Это неотъемлемая часть британской жизни. Так что, если мы, голландцы, чуть-чуть промочим ноги, это вызовет у них бурю негодования. Их возмущение будет безграничным, как и их испуг, не говоря уже о том, что любезные их сердцу принципы будут разрушены, а нежные чувства втоптаны в грязь. Конечно, отдел писем в «Таймс» будет завален немыслимым количеством посланий, авторы которых будут требовать, чтобы преступники, виновные в этом злодеянии, понесли ответственность. Число икс писем равно числу икс обвинителей. И все начнут искать козла отпущения.
Ван Эффен сделал короткую паузу.
– А теперь еще немного о человеческом факторе. Уайтхолл остро осознает, кто станет этим козлом отпущения. Правительство – если на то пошло, любое правительство – может считать себя собранием государственных деятелей или Кабинетом министров, но в глубине души, в глубине своих трусливых сердец члены правительства прекрасно знают, что их век как политиков очень краток. И они со свойственным им эгоизмом – за редким исключением вроде нашего министра обороны – беспокоятся только о том, чтобы продлить этот краткий миг пребывания у власти. Что же произойдет, если британское правительство откажется уступить террористам? В таком случае нынешние политики обязательно проиграют следующие выборы, а скорее всего, еще до выборов лишатся своих мест. Для любого министра мысль о такой возможности настолько невыносима, что он даже не станет ее рассматривать. Так что мы, голландцы, не замочим наших ног. Конечно, Уайтхолл не будет говорить, что он руководствуется в своем решении жаждой власти, жадностью и боязнью членов Кабинета потерять свои места. Нет, он скажет, что руководствуется исключительно соображениями гуманности, всепоглощающей любовью ко всему человечеству. Именно поэтому Уайтхолл галантно склонит голову перед террористами.
Наступило продолжительное молчание, нарушаемое лишь шумом дождя, барабанящего по оконным стеклам, и отдаленными раскатами грома.
– Ты всегда был не слишком высокого мнения о политиках, Питер, – констатировал Джордж.
– У меня такая работа, что волей-неволей приходится общаться со многими из них.
Джордж покачал головой:
– Но у тебя уж слишком циничный взгляд.
– Мы вообще живем в очень циничном мире.
– Конечно, это так.
Они снова помолчали, и на этот раз Джордж согласно кивнул:
– Как ни грустно, но ты прав. И по поводу политиков, и по поводу мира, в котором мы живем.
Никто из них больше не проронил ни слова, пока к дверям отеля не подъехал фургон – точнее, микроавтобус, который использовался на королевской площади минувшим вечером. За рулем сидел Ромеро Аньелли. Он опустил окно и отодвинул боковую дверцу.
– Садитесь! Покажете мне, куда ехать.
– Выходите, – предложил ему ван Эффен. – Нам надо с вами поговорить.
– Вы хотите поговорить? Что-то случилось?
– Просто нам надо поговорить.
– Мы можем поговорить в автобусе.
– Возможно, мы никуда не поедем в этом автобусе.
– Вы не достали…
