Солнце село, ночь наступала на сушу в песчаной бухте на восточной стороне острова Торбей. Я едва различал черный силуэт покрытого деревьями острова, слабый серебряный отблеск песка, полукруглую белизну там, где острые рифы окаймляли морской подступ к бухте. Как по мне, так этот подступ выглядел крайне ненадежным, но Уильямс казался спокойным, словно мать на детском конкурсе, заранее подкупившая судью пятифунтовой банкнотой. Ну если он не волнуется, значит и мне не стоит. Я ничего не знал о вертолетах, но хорошо знал людей, поэтому мог с уверенностью сказать, что рядом сидит первоклассный пилот. Единственное, о чем мне стоило волноваться, – это о моем возвращении через тот адский лес. Правда, был один плюс: мне не придется бежать.
Уильямс потянулся включить посадочные огни, но свет вспыхнул за секунду до того, как его пальцы коснулись выключателя. Не с вертолета, а с земли. Яркий слепящий свет, должно быть, от пятидюймового прожектора, расположенного между линией полной воды бухты и линией деревьев. Мгновение луч перемещался, а потом стабилизировался на кабине вертолета, внутри которой стало так же ярко, как при полуденном солнце. Я повернул голову, желая избежать яркого света, и увидел, как Уильямс вскинул руку, чтобы защитить глаза, затем устало подался вперед на сиденье – его белая льняная рубашка окрасилась в красный цвет, в центре груди зияла большая рана. Я кинулся вперед и вниз, чтобы укрыться от пулеметной очереди, разбившей вдребезги лобовое стекло. Вертолет лишился управления и начал резко терять высоту, медленно вращаясь вокруг своей оси. Я попытался выхватить штурвал из рук мертвого пилота, но тут изменилась траектория пуль, то ли потому, что человек с пулеметом изменил цель, то ли был застигнут врасплох неожиданным снижением вертолета. Внезапно раздалась сумасшедшая какофония звуков: железный лязг стальных пуль, разрывающих кожух двигателя, который смешался с жутким рикошетом стреляных деформированных гильз. Двигатель неожиданно заглох, будто кто-то выключил зажигание. Управление вертолетом было полностью потеряно, он безжизненно висел в воздухе. Так не могло продолжаться долго, но я ничего не мог с этим поделать. Я сгруппировался для небольшой встряски во время удара при падении в воду, но меня не просто тряхнуло, а чуть было не расколошматило, чего я никак не ожидал. И все из-за того, что вертолет упал не в воду, а на береговые рифы. Я попытался пробраться к двери, но у меня не получилось, мы сели на риф носом вниз и лицом к морю. Из этого положения, когда я находился под панелью управления, дверь, оказавшаяся надо мной, была вне зоны досягаемости. Я был слишком шокирован, слишком слаб, чтобы предпринять настоящую попытку к ней пробраться. Ледяная вода хлынула сквозь треснутое лобовое стекло и дыры в полу фюзеляжа. На секунду было тихо, как в могиле, казалось, только шипение поступающей воды подчеркивало тишину, затем пулемет продолжил свою работу. Пули проходили сквозь нижнюю часть фюзеляжа за мной и выходили через лобовое стекло надо мной. Дважды я чувствовал, как пули чиркнули по правому плечу, и попытался еще больше с головой уйти в ледяные воды. Затем, вероятно, из-за того, что в носу набралась вода, и из-за обстрела задней части вертолета, он накренился вперед, на мгновение остановился, соскользнул с рифа и камнем упал на дно моря.
Очень часто люди придумывают всякого рода байки, особенно это характерно для тех, кто не знает, о чем говорит. Так вот, среди наиболее смехотворных и необоснованных небылиц есть исключительно дурацкая, согласно которой смерть от утопления – дело спокойное, легкое и в действительности откровенно приятное. На самом деле это не так. Подобный уход в небытие просто ужасен. Я знаю, о чем говорю, потому что тонул и мне это не понравилось ни на йоту. Ощущение в моей вздувающейся голове было такое, словно ее до отказа накачали сжатым воздухом, глаза и уши невыносимо болели, ноздри, рот и живот были заполнены морской водой, а разрывающиеся легкие ощущались так, будто кто-то наполнил их бензином и зажег спичку. Может, мне станет легче, если открою рот? Если я глубоко вдохну, это уменьшит пылающую агонию легких. Да, вдох окажется последним, но, вероятно, затем наступит тишина, умиротворение и спокойствие. Даже на сегодняшний день я в это не верю.
