К жене косяками сходятся больные со всего микрорайона. Лёгкая рука Ирмы Тиберьевны славится, она виртуозно обкалывает зады всем, нуждающимся в лечении. Михаила Ивановича присутствие чужих людей в доме тяготит. Он мечется, ходит из комнаты в кухню, снова ложится на диван, углубляется в чтение, но в дверь в очередной раз звонят, в прихожей слышатся голоса, переходящие в зловещий громкий шёпот. Меры предосторожности только подчёркивают присутствие постороннего человека в доме, и Михаил Иванович с досадой встаёт с дивана и идёт на кухню.
Он любил домашние халаты, тёплые, удобные, большие, но как человек воспитанный стеснялся носить их в квартире при чужих людях. Он переходит на спортивные костюмы, которые не любит за синтетический треск и искрение в темноте. Ирма Тиберьевна по вечерам больше с ним не разговаривает, демонстративно переключает телевизор с киевских новостей на программы венгерского телевидения, которые Михаил Иванович смотреть отказывается.
– Она уезжает, – сообщает Михаил Иванович новость.
– Куда? – удивляется Степанида Ивановна.
– В Испанию или Италию на заработки.
– А-а-а, – тянет хозяйка заведения.
– Я против. Я очень против, – он явно волнуется.
– Так не пускайте.
– Не слушает. Упёрлась, еду и всё. Денег на дорогу заняла, билет купила.
– Тогда передайте ей от меня самые лучшие пожелания и привет.
– Передам.
Степанида Ивановна, замотавшись, забывает про эту парочку голубков. Тут он является и закупает свечи, как дрова, целыми связками. Хозяйку магазина терзает любопытство, но задать вопрос в лоб она не решается. За вопросом, знает она по опыту, может последовать просьба, а давать «на бороду» она не любит, знает, что клиент по сути своей забывчив, возвращать долги не спешит и не любит. Степанида Ивановна репутацию заведения блюдёт, клиентам угождает, но не балует, ни к чему всё это. Каждый сверчок должен знать свой шесток. Она вздыхает, проницательным взглядом впивается в Михаила Ивановича, от чего он бледнеет и быстро ретируется.
Перед самым Новым годом он является и просит аудиенцию. Она заводит его в подсобку, усаживает за канцелярский стол напротив себя. Разговор с глазу на глаз не клеится. Михаил Иванович напрягается всем телом, сереет лицом, выдаёт для затравки порцию бесцветных комплиментов, выдохшись, затихает. Язык развязывает рюмочка беленькой, участливо преподнесённой Степанидой Ивановной.
– Ну? – нетерпеливо спрашивает она. – Излагайте. У меня нет времени.
Михаил Иванович ёрзает в кресле и выдавливает: «Дайте продуктов до пенсии, денег не прошу, помогите, погибаю». Фраза производит эффект залетевшей в комнату шаровой молнии. Степанида Ивановна застывает, как обугленная. Он понимает, что попал, что получилось пробить на сострадание или хотя бы на отблеск его и лепечет: «Понимаете, всё было прекрасно. Она уехала, я остался один. Она звонит, спрашивает, чем занимаюсь. Решил сделать к её приезду небольшой ремонт, обрадовать. Знаете, побелил в коридоре и кухне. Там на потолках пятна, соседи затопили два года назад. Потом покрасил двери в её любимый цвет слоновой кости. За коммунальные услуги платил исправно, ещё кормился сам». Он перечисляет сделанное, как отчитывается, загибает пальцы, чтобы ничего не забыть. «Пенсия, сами знаете, какая у нас. Не разгонишься. Всё оплатил, но вот за электричество забыл. Тут звонок в двери. Думал, друг пришёл, а это ревизоры. Я сто пятьдесят гривен всего-то и должен, а они мне свет вырубили. С тех пор живу при свечах. Сейчас, Степанида Ивановна, сами знаете, темнеет рано. Я свечку зажгу и читаю почти до утра, а потом до двенадцати сплю. Пока умоюсь, поем, выйду за сигаретами, уже сумерки. Я опять свечку зажгу – читаю».
«И как долго вы так читаете?» – не без иронии спрашивает Степанида Ивановна. «Три недели, четвёртая пошла. Они свет отказываются включать, пока не заплачу. Я всё подсчитал, если вы мне продуктов дадите, то я долг выплачу и до её приезда протяну, не могу больше без света, совсем одичал».
– Вы ей позвоните, она денег пришлёт.
– Я говорить ей не хотел.
– Так скажите.
– Не выдержал, сказал. За ремонт отчитался, за другие расходы тоже, и про свет рассказал.
– Неужели отказала?
– Что вы, – он махнул рукой, – какое там.
– Ну, говорите, не тяните, – подзадоривает его Степанида Ивановна.
– Сказала: нич, воно ся вуладить, – и повесила трубку. Зачем, зачем я у неё просил? – заныл он и потянулся за очередной сигаретой.
