Вот уже и внук школу закончил, пора поступать, а тут – беда. Свалила его с ног внезапная болезнь. Мальчик тяжёлый. Жизнь в нём еле теплится. Танюша к внуку в больницу спешит, рядом садится, молчит, плачет. Паренёк слабый, вымученный. Пошептались они о чём-то между собой, обнялись. Бабушка встаёт уходить и внуку говорит: «Родной мой, бог великодушный, смилостивится. Если уж суждено кому-то в семье страдать, то пусть это буду я. Ты молодой, должен выкарабкаться, а мне уже ничего не страшно и ничего не жаль».
Через несколько месяцев её не стало. Она ушла тихо, никого не обременяя, как жила. Проводить её в последний путь пришли соседки по даче, кудахчут, руками разводят. Сама доктор, а по больницам никогда не ходила. Вот и съел её этот рак, а когда хватились – было уже поздно. Хороший человек Татьяна была. Всегда приветлива, улыбается, в чужие дела не встревает, всё с цветами возится. А что на душе у неё – не скажет. Одним словом, тихоня.
Она шла прямо на меня, ледоколом тараня расступающуюся недовольную толпу, как будто вокруг неё никого и ничего нет, пустыня, вакуум. Одна среди людей, с пустыми, очерченными нездоровой синевой глазами. Я хотела было посторониться и пройти мимо, сама спешу, но было в её твёрдом мужском шаге столько отчаянной агрессии, что я передумала и решила окликнуть: «Нинок! Ты что, в самом деле, тормози, а то ненароком врежешься и одноклассницу травмируешь…» Она встала как вкопанная, в упор посмотрела мне в глаза, схватила за руку и без всяких объяснений и прелюдий потащила за собой. Я пробовала сопротивляться и по-хорошему объяснять, что мне туда не надо, ныла и просилась на свободу. Нина не слушала. Она сделала ещё один манёвр, свернула в переулок, таща меня, упирающуюся, за собой. Я поняла – меня лишили воли, похитили, и день пропал. По дороге в никуда, без цели и ясности, Нина затараторила непонятно, сумбурно, сбивчиво. Вздорный её текст походил на лёгкий утренний с перепоя бред: просто с запятой, без начала, вступлений и шаблонной общепринятой разминки – как дела, давно не виделись, хорошо выглядишь. Она явно хотела сопричастности, немедленного «въезда» в тему, но переключиться так сразу на ту самую, её волну было трудно. Я не успевала внедряться в образы, отшучивалась, отбивалась, пробовала хитрить, ещё надеясь вырваться и продолжить свой отдельный от неё путь. Понемногу бесконечный монолог, беспорядочная чехарда слов затягивали. Театр одного актёра с единственным слушателем, мной, в зале.
С некоторых пор панически боюсь чужих проблем, берегу психику и блюду душевное равновесие. Страх воспоминаний собственных неустройств. Тут за версту просматривался надлом, только этого мне с утра не хватало. Я не видела её несколько лет и с сожалением отметила, что фигуристая когда-то Нина расплылась и потускнела. Куда девалась белокурая, вся в кудряшках, пай-девочка, единственная дочь известной и уважаемой в городе четы. Она перехватила мой взгляд, поняла, презрительно фыркнула и понеслась словесным галопом.
