Нина порылась в сумочке, достала батистовый дамский носовой платок, собралась было всплакнуть, но не успела. К нам вдруг подкатила похмельная дама. Ей позарез нужны деньги на выпивку, плохо, всё внутри горит и болит. Я возмутилась, какого чёрта? Неужели она принимает нас за своих? Нина без лишних слов сунула ей десятку в ладонь. Дама оценила великодушие, ушла с поклоном, потом вернулась, горя желанием отблагодарить. Они мгновенно сошлись и через минуту уже нетрезво целовались. Нину я больше не интересовала. Она переключилась на новую знакомую и дешёвую водку. Спиртное текло рекой. К нам постепенно подтянулись завсегдатаи с лицами цвета спелых баклажан, сели за столик, как на совещании. На меня никто не обращал внимания. Я выпала из сюжета так же внезапно, как в нём оказалась. Нину надо было срочно спасать: чужой район, незнакомые люди. Мало ли что может случиться? Я вызвала такси и вырвала подругу детства из рук местных алкоголиков. Нину провожало всё кафе, на прощанье крепко обнимали и целовали. По пути выяснилось: приятельница не помнит адрес, но я хорошо знала, где находится тот самый добротный дом в старом городе с лепниной на фасаде и круглыми ажурными балкончиками, в котором Нина жила по сей день. Перед входом в подъезд подруга вспомнила, что забыла зонтик и рванулась к такси. Уловка не прошла. Зонтик нашёлся в сумочке. Теперь я держала её крепко за локоть и вела за собой, но она извернулась и рыбкой выскользнула из моих рук. Юбка, та самая, подаренная мужем, мелькнула и скрылась за углом.
Она некрасива и чуть неряшлива. Для подруг – прекрасный фон, на котором хорошенькие мордашки выглядят удачно и просто ослепительно. Те понимают и таскают её всюду за собой, чтоб фонтанировать на контрасте. Мол, посмотрите, какие бывают женщины, а какие мы – избранницы. Нас бог пометил и отметил. Наложил клеймо. У нас – бюст, ноги, глаза, рост. Антураж соответствующий, чтоб все достоинства подчеркнуть: дорогие одежда и косметика. У неё – всё незатейливо, старомодно, как из бабушкиного сундука, и кажется, что побито молью. Представляете, она даже губы не красит. Не потому, что не хочет, а просто не умеет. Помада должна ложиться эффектно и непринуждённо, как масло на картину у художника, а она её просто размазывает: ни тебе контура, ни цвета. Для ухода за собой необходимы две вещи: желание и небольшой талант. У неё нет ни того, ни другого. А теперь сравните и примите решение. Конечно, оно будет в нашу пользу. Мужчины выбирают хорошеньких, золото, что блестит. Это мы знаем точно.
Имя у неё тоже тяжёлое, оттуда, из прошлого времён коммуналок. Коммуналки всегда населяли Клавы. Нет Клавы – нет коммуналки. Она образованна. Что-то очень техническое, трудно произносимое. Она начитанна, любит Пруста и Камю. Живёт Клава с мамой. Конечно, отца у неё нет и никогда не было. Она – плод увлечения длиной в несколько месяцев. Сезон, короткая дистанция. Жалко, конечно, Клаву и её тихую, покорную маму, но что поделаешь – судьба. Внешне, безусловно, всё хорошо, но две женщины по жизни бок о бок… Семейная драма, естественно, косвенно наложила отпечаток на характер. Девушка самостоятельна, ни на кого не надеется, умеет починить утюг и мастерски колет на даче дрова, хотя можно нанять почти даром местного бомжа, но Клава не хочет, самой – как-то спокойней. Бомж может прибиться и стать назойливым. Потом – отгоняй. Обижать людей она не любит. Бомжи в посёлке симпатичные. Большинство – из бывших офицеров. В девяностые их сократили, выбросили из армии прямо на улицу. Оказавшись без своих танков, пехоты, мужчины круто запили. Пьющий человек, как известно, находка для квартирного афериста. Их, алкоголиков, вылавливали, как рыбку из пруда, с помощью нехитрой наживки, то есть поили, одалживали «безвозмездно» небольшие деньги и ставили на счётчик. И тут всё, попался на крючок – лезь на сковородку, жарься. Жёны их бросили, дети отреклись, что поделаешь, жизнь в нашей стране не на стороне слабого. Они продолжали ещё барахтаться, ютились на чердаках, перебивались случайным заработком, но никогда не унывали, жили весело, каждый день, как последний.
Мама Клавы, Мария Андреевна, таких ребят подкармливала, иногда оставляла ночевать тут же, на даче, в сарае. С утра они копошились по хозяйству. С трудолюбивыми муравьями их сравнить было нельзя, потому что к мужской работе у бывших командиров просто руки не приспособлены. Они отлынивали, портили инвентарь, уродовали грядку, пугались содеянного, исчезали, надолго уходили в запой, но обязательно возвращались туда, где их пригрели, иногда со свиной головой под мышкой, в подарок хозяйке, или с банкой домашнего вина. Хотели задобрить, сгладить провину. Мария Андреевна бомжей жалела и потихоньку привязывалась, а когда они стали один за другим гибнуть, она запереживала.
Сливки из бывших офицеров давно уже на том свете, ушли в девяностые, осталась неприметная люмпенизированная мелочь, которых и на порог-то страшно пускать. Но бог с ними, бомжами, давняя оплакиваемая мной тема, вернёмся к Клаве.
