Лара, совершенно обалдевшая от случившихся перемен, распаковывала пожитки. Всё решилось за несколько часов. Больше – свершилось. Теперь она бездомная и снимает жильё. Не по принуждению, добровольно, осознанно, согласно назревшему плану. Где-то там, в другой замечательной жизни, остались её любимые кастрюльки, тарелки, рюмочки, кровать, диванчики, пуфики, зеркала, люстры, настольные лампы, одеяла, подушки, салфеточки. Всё то, без чего, на первый взгляд, можно и обойтись, но именно эти приятные излишества делают жизнь комфортной и спокойной. Теперь в честь любимого кресла она могла сложить оду, славя красоту и тайну каждой его складочки, выпуклости, неровности и чарующую плавность изгибов. Её увалень, неодушевлённый друг, шершав, но именно лёгкая шершавость делает приятным прикосновение. Он твёрд и прохладен, он мягок и зыбок, как сыпучие пески. Она любит в нём расслабиться, доверяет ему свою усталость, тайны тела, млеет в его объятиях. Можно без конца говорить о белоснежной ванной, где играют в нишах зеркала и мерцают дорожки мозаики, о кухне, в которой есть всё, что только пожелает капризная хозяйка, можно говорить о виде из окна… Нет, это невыносимо даже вспоминать: сквер, роскошное дерево с фиолетовым цветом, свечами вверх, называющееся нежно-загадочно: павлония, улица старого города зигзагом, здание из шамотного кирпича, над ними фоном горы, подёрнутые дымкой, и отзвук железной дороги вдали. Не всегда, в дождь, когда воздух разряжен, возникает, ширится, доносится этот лёгкий ритм дороги: «Там-там-там-там. Там – там. Тут – тут. Ты здесь. Я там. Там – там». Она – дорога, железно-целеустремлённая, за пейзажем, за улочкой. Нет. Лучше не думать, не вспоминать, потому что хочется по-собачьи выть на луну. Какую, к чёрту, птичку жалко? Жалко себя, единственную.
Лара раскладывала по ящикам всякоё тряпьё, бегала на кухню, драила полы, полки, обустраивалась. Ночью спалось плохо. Душил сладковато-приторный запах. Наутро они с сыном принялись обследовать территорию: отодвинули мебель, выбросили из-за шкафа сломанные стулья, обрывки газет, провода, пыльные тряпки, остатки простыней и полотенец, наконец, обнаружили первопричину. По стене в спальне снизу вверх плыла, расширялась метастазами, разрасталась пальмовым листом, зловонной, подёрнутой плевой застоявшейся лужи плесень. Она алчно раскрыла беззубый, безобразный рот и перекинулась на шкаф, съев его до половины. Решили проверить всё: подняли тяжелый «при царе Горохе» купленный ковёр и обнаружили щели в палец. Обследовали его тыльную сторону, наткнулись на ту же плесень, сломавшую зубы о несъедобную синтетику и мстительно въевшуюся в ковёр смрадом.
Лара позвонила Марте Андреевне. В трубке раздалось кудахтанье, как будто хозяйка была курица, которую согнали с насеста. Она, беззащитное создание в полуобморочном от испуга состоянии, теперь машет растопыренными крыльями, и сонный воздух тоже ходит ходуном, бушует. Цепкие коготки скользят, вот-вот свалится, а то и кувыркнётся с жердочки, повиснет попугаем вниз головой: «Это невозможно. Ах, ах, как страшно, как печально. Этого не может быть. Вы меня убили. Грибок? Неужели? Я ничего не знаю. Раньше не было». И тут же совсем не в тему: «Никогда нельзя доверять людям. Какие негодяи, что сделали, что сделали… угробили квартиру». Обычный перевод стрелок, уход от ответственности. Проще обвинить весь мир, чем заглянуть в пропасть своего зыбкого «Я». Лара поняла, что попалась. Старость – мощное оружие в игре без правил. Кто посмеет запятнать подозрением невинную, как только что принятый утренний младенец, вдову, тот в глазах общества мерзавец и негодяй.
– Что это за запах такой? У вас грибок?
– Какой грибок? Тут жила семья с двумя маленькими детьми. Знаете, детки… Всякое бывает. Где-то пописяли, может, матрац в спальне подмочили, может ковёр, вот и пахнет. Я проветриваю. Вы, наверное, очень восприимчивы к запахам. Я совершенно ничего не чувствую.
Лара вспомнила изящный жест обладательницы недвижимости, кивок на открытую форточку, бодрящую улыбку на всё аккуратное лицо, выражение покорности и смирения в глазах.
– У меня, знаете ли, подозревали диабет. Я совершенно исключила из рациона сахар. Сахар, как и соль – белая смерть. Не пейте чай с сахаром. Это вредно, – заговаривала зубы сильная в бытовой дипломатии старушка. Расчёт оказался верен, цель близка. Главное – заполучить жертву, а потом, куда деваться, стерпится – слюбится.
«Съезжать. Срочно съезжать. Куда? Плата внесена за три месяца. Улыбчивая бабушка в столицах. Начинать переговоры? Будет тянуть время, блефовать, уходить от темы. Чего доброго придётся выслушивать все истории её болезней с раннего детства и до старости: ангина, ветрянка, свинка – гастрит, панкреатит, подагра, катаракта, атеросклероз. Переговоры затянутся и закончатся ничем. На носу Новый год. Куда съезжать?»
– Марта Андреевна. Мы белим, – выдохнула, наконец, Лара и отступила с позиций.
– Делайте, что хотите. Спасайте квартиру. Приеду в конце января. Сочтёмся.
