Зам мягко прикрыл дверь. Андрей набросился на верхний выпуск. Жадно долистал его до разворота со статьёй Зелёнкина. Там двадцатилетний Александр Невский сокрушал шведскую рать на Неве, освобождал Псков и топил ливонских рыцарей. В другом выпуске Феодоровский монастырь закрывался по причине убожества и обнищания. Потом екатерининская, александровская и николаевская политика притесняла евреев. Потом была статья про некрологи, рассортированные по разным социальным группам. Потом про похоронные ритуалы в военное время, про участившиеся кражи «барских памятников» из-за отсутствия денег и соскребание с плит гранита и мрамора прежних надписей для нанесения новых. Потом про историю городского герба, где путались олень, лось и коза. Потом об открытии Нагорного кладбища в 86-м. Потом про историю борьбы с водянистыми почвами. И…
После короткого стука зам просочился в кладовку и шмякнул на стол ещё пачку газет. Андрей поднял глаза и заметил, что дневной свет, лезший через окошко, успел посереть. Снег за окном размяк и превратился в мелкий дождь.
В следующем выпуске Ромбов прочитал про историю русской народной куклы. Потом про первую перепись городского населения в XVII веке. Потом про татаро-монгольское нашествие. Потом про историю одного кладбища, другого кладбища…
В одном из выпусков за прошлый год было размещено обращение: «Редакция "Нижегородского наблюдателя" приносит извинения за публикацию серии статей Николая Ивановича Зелёнкина о тюркских обычаях, размещённой в рубрике очерков об истории Нижегородского края; они не имели целью оскорбить национальную честь, достоинство или религиозные чувства наших читателей».
Андрей поднял глаза и как будто наяву увидел пять могильных плит с портретами татар, которые были зарисованы трискелионами и отреставрированы.
Он кинулся искать усатого с ёлочками. Тот пил чай с «разведчицами».
– Что это такое? – Ромбов почти что влепил газету в сонное лицо зама.
– А, это… в прошлом году был скандал. На ровном месте. Абсолютно. Мы опубликовали очерк о татаро-монгольском нашествии. Там упоминалось, что татаро-монголы сжигали города, насиловали русских женщин, разоряли земли. И потом ещё было несколько статей про захоронения, которые не понравились нескольким мусульманам – один из них даже подавал в суд на Зелёнкина. Суд, естественно, не усмотрел никакого оскорбления национального достоинства. Но мы вынуждены были заморозить его публикации, пока шум не улёгся.
Ромбов вернулся в кабинет и запер дверь. Ему надо было подумать.
И он вспомнил – Зелёнкин говорил: «Может быть, трискелион – это оберег для души покойного, чтобы не потерялась во время перехода? А может быть, трискелион защищает не душу, а, наоборот, от неё?»
И он вспомнил – Юля говорила: «Про кладбища пишет… Он мне все уши прожужжал про своих мертвяков».
И он вспомнил – Зелёнкин говорил: «А если телесное умирание всего лишь этап большого пути? Кельты, например, верили, что душа человека может вернуться, если у неё есть проводник. Друиды могли быть проводниками, а могли, наоборот, запечатать вход».
И он вспомнил – Витёк говорил: «Тебе нужен спец по символам».
И он вспомнил – Зелёнкин говорил: «Трискелион – это солярный символ. Как многие считают, он имеет доиндоевропейское происхождение. Это магическая сила, доступ к которой открывали для себя разные народы».
И он вспомнил – Гусева говорила: «А если могилу раскапывали?»
И он вспомнил – сторож говорил: «Мужчина среднего роста, среднего телосложения».
И он вспомнил библиотеку: плотный мужчина средних лет с залысинами, в чёрной футболке с белой буквой «А» в кругу.
И он вспомнил – он уже видел эту футболку с анархией раньше.
Ромбов опять вскочил:
– Какой у него адрес?
Зам выглядел устало:
– Зелёнкина?
– Ну а кого же! – зарычал Ромбов.
Николай Иванович Зелёнкин жил в доме, в котором Андрей уже бывал – в том же доме, в котором погибла от удара током Наталья Лазова, на улице Пермякова.
Вот и разгадка.
Как только он зашёл в квартиру, сразу понял – дело труба. Дверь в кабинет – распахнута. Юлина одежда валялась на полу. Её чемодан исчез. Полка в ванной с косметикой опустела, зубная щётка и паста пропали. На полу темнела просыпанная гречка.
Он позвонил ей несколько раз – не ответила.
Как невовремя – только и мог думать он. Сейчас, когда совершенно некогда, когда ему ещё раз нужно всё обдумать, чтобы завтра доложить Борисову. Надо убедить следователя как можно быстрее вынести постановление на обыск.
Он больно её схватил. Да. Потерял контроль. Но ведь это только всего один раз, случайность. Не сбегать же из-за этого! Или есть что-то ещё, чего он не понимает?
Андрей собрал пылесосом гречку. Поднял одежду, которую Юля в спешке разбросала, аккуратно сложил её обратно на полку. Мучило какое-то нехорошее предчувствие.
Словно во сне прошло полтора часа. Мокрый снег за это время превратился в мелкую метель, бушевавшую в темноте.
Он набрал Юлин номер ещё раз. И наконец она ответила:
– Андрей, оставь меня в покое.
Он подумал, что у неё новый парень. У неё всегда были новые парни.
– Где ты? – спросил он.