Золтан подошёл к окну, некоторое время всматривался в сумрак за стеклом, потом растворил створку и высунулся. На лице его отразилась целая гамма чувств: тревога, гнев, неудовольствие и, наконец, растерянность.
– Шайтан, что они там делают? Это же в том доме, где держат девчонку!
– Вот именно, господин Хагг, вот именно! Я хотел вам раньше сказать, но я не думал…
– Напрасно. Думать иногда бывает полезно.
Золтан сорвал со стула куртку палача, сунул руки в рукава и торопливо начал шнуроваться.
– Подай мне меч.
Иоганнес был сама готовность к действию и всё-таки изобразил вопрос:
– Какой меч?
Золтан замер, не закончив движения.
– Ты прав, – сказал он, – об этом я не подумал.
Превратить в тюрьму больничные покои – оказывается, что может быть проще! Сперва из монастырской кельи вынесли лежак и табуретку со столом. Воду из кувшина выплеснули за окно, нарочно выбив треснувшие стёкла, потом разгрохали и сам кувшин. Остаток дня и вечер девушка вынуждена была провести в молитве, стоя на коленях – стражники не позволяли ей ни встать, ни лечь, а когда накатывала дурнота, без всякой жалости угощали оплеухами. Земляной пол усеивали черепки разбитого кувшина, ноги девушки к вечеру распухли и почти отнялись. Когда ей наконец разрешили лечь, она едва нашла в себе силы отползти в угол. Весь день Ялка могла мечтать только о том, чтобы повалиться на пол и забыться, однако сон не шёл. Пол был сырой, власяница – короткой, грязной и кусачей, от кандалов окоченели ноги. Колени девушки превратились в два сплошных синяка, тело ныло от ударов и уколов. Непривычно и противно мёрзла обритая голова. Сидеть было теплее, чем лежать. Содрогаясь от холода и боли, кутаясь в рубище и подгибая ноги, Ялка вжималась в стену в напрасной попытке согреться, но дымоход остыл – камин в соседней комнате больше не топили. Она смотрела на своё узилище, которое отсюда, из угла, казалось огромным. Стены, сводчатый потолок, окно, геометрические, верные углы… Раньше эта комната казалась ей небольшой, даже тесной – два на три шага. Теперь, когда исчезли все предметы обстановки, келья обрела пугающую высь и глубину. Куда оно? Зачем? Что делать измученной пленнице с таким количеством пространства? Девушка сама себе напоминала мышь, забившуюся в угол мышеловки. Ужас и отчаянье в её душе постепенно сменили пустота и безмыслие, темнота и холод довершали то, что не успели усталость и боль, – реальность всё больше становилась похожей на кошмар. От забытья, которое временами снисходило на пленницу, оставались видения и голоса – холодный бред, который не осмысливала голова и не воспринимало сердце. Поэтому Ялка не сразу поняла, что за дверью её камеры в самом деле о чём-то говорят.
А когда поняла, насторожилась.
Бывало, стражники и раньше болтали от скуки, даже пытались заговаривать с пленницей, но не как сейчас: голоса звучали раздражительно, даже гневно. До утра было ещё далеко. Ялка заставила себя сосредоточиться и вслушаться, а потом, придерживая цепь, чтобы та не звякала, на четвереньках подползла к двери.
– …а я говорю, что я вас не впущу, – втолковывал кому-то маленький испанец (Мануэль Гонсалес его звали или как-то так; Ялка распознала его по голосу). – У меня приказ! Не понимаю, Алехандро, ты-то как с ними тут оказался? Что вы замыслили?
– Лоло, hombre, ты, должно быть, с ума сошёл, – принялся увещевать его какой-то незнакомый голос – развязный, пьяный, тоже с испанским выговором. – Ты неужели не помнишь меня? Неужели не узнал?
– Убери руки. Конечно, я узнал тебя, tio Тонио[70]. Но даже то, что ты нажрался как свинья тебя не оправдывает. Есть приказ отца Себастьяна, и я его выполняю.
– Ба! – вскричал поименованный. – Приказ! Да клал я на его приказы! Fraile, padre, sacerdote[71], знаем мы, об кого они чешут хрен! Приберёг, небось, телушку для себя. Пусть портит мальчиков. Она же ведьма, hombre, понимаешь? Una Bruja. К ней, наверное, и так приходит Искуситель, так разве я не лучше Искусителя? А? Вот что я скажу тебе, compadre: перестань махать руками, лучше открой нам эту дверь, хлебни винца и пошли с нами делать дело.
– Служба – вот моё дело… Да убери ты от меня свою бутылку!
– Ой, да ладно тебе, «служба»! Тоже мне, выискался… Не поверю, что тебе не хочется попарить бабу. Открывай, не дури – от неё не убудет, ещё довольна останется.
– Отойди от двери!
– Убери свои грабли, солдат!
– Отойди от двери, я сказ-зал!.. Dio mio! Санчес, что ты смотришь? Приструни его!
– Тонино, Тонино, дружище, погоди…
– Да пошёл ты!..
Послышались возня, шарканье ног, пыхтение и ругань пополам с угрозами. Спорщики перешли на испанский, Ялка понимала с пятого на десятое. Потом опять раздался голос на фламандском:
– Право слово, перестаньте… Господа солдаты, что вы делаете! Ведь мы стража, нас сюда поставил отец-инквизитор, неужели его слово для вас ничего не значит?
Тут Ялка, как ни была она измучена и напугана, нашла в себе силы удивиться, ибо это сказал Михелькин.
На пару мгновений в разговоре возникла пауза.
