Он скрипел зубами, пальцы его – серые, с обломанными жёлтыми ногтями – всё время сжимались и разжимались. Казалось, он с трудом сдерживается, чтобы не броситься на травника и не вцепиться ему в горло. Жуга, как бы между прочим, перебросил посох из одной руки в другую и стряхнул с головы капюшон.
– Успокойся, – сказал он, – перестань орать: девчонку напугаешь, ей и так пришлось нелегко. Если хочешь говорить, идём к костру. А если нет…
Глаза наёмника встретились с глазами травника: синее против синего. Рутгер прищурился и подобрался.
– Я б тебе горло разорвал, когда б не Зерги! – рявкнул он ему в лицо. – От меня ты ничего не утаишь, я всё знаю! От неё разит тобой, твоим… поганым семенем!
Травник поджал губы.
– Я не собирался ничего утаивать. Она…
– Она моя! – взревел наёмник. – Не смей её касаться, слышишь, ты, паршивая облезлая лиса! Не смей!
Мышцы Рутгера время от времени чуть вздрагивали, словно не могли лечь на место. Теперь, когда он был рядом, Сусанна чувствовала, как от него воняет мокрой псиной. На его коротком фламандском колете, спереди, над самой пряжкой кожаного ремня зияли две прорехи, а точнее, два разреза, один чуть выше другого. И точно так же, как у девушки в зелёном, ткань вокруг и ниже заскорузла от крови. Зрелище было кошмарное. Немудрено, что Сусанна этого не выдержала: чувства оставили её, и высокая трава пружинисто и мягко приняла в объятья лёгкое девичье тело.
На мгновение сделалась немая сцена, затем травник нагнулся, положил посох наземь и поднял девушку на руки. Чуть подбросил её, подхватывая поудобнее, и обернулся к Рутгеру, который смолк и теперь растерянно топтался позади, не зная, то ли броситься в атаку, то ли продолжать себя накручивать.
– Идём, Рутгер, – сказал травник. – Идём. Нам надо многое обговорить. Я несколько ночей не спал, у меня ум за разум заходит. Не хочу наделать глупостей. Идём к костру. И будь добр, возьми посох: у меня руки заняты.
– Я тебе не пёс, чтобы таскать поноску! – взорвался Рутгер, но в голосе его уже не чувствовалось прежней уверенности. – И я не разговариваю с врагами!
– Я не враг, – устало произнёс Жуга. – По крайней мере, тебе.
Белый наёмник поколебался… и не стал нападать.
Старый холм медленно приближался.
– Как вы нас отыскали? – спросил Жуга, не оборачиваясь.
Рутгер фыркнул, глухо, утробно, как собака.
– Волк и ястреб найдут кого угодно, – сказал он. – Кабы не дождь, мы б догнали вас раньше.
– Понятно. Позволишь мне рассмотреть твои глаза?
– Ещё чего! Зачем?
– Они у тебя такие же, когда ты… другой. Я никогда подобного не видел. Так что? Позволишь? Нет?
Рутгер долго молчал. Под кожей на его лице ходили желваки.
– Кто я? – наконец спросил он. – Кто мы теперь?
– Не задавай дурацких вопросов, – не замедляя шага, сказал Жуга, хотя в словах его было больше горечи, нежели сарказма. – Ты человек. Вы оба – люди. Никто другой такой глупости над собой не сотворил бы.
Рутгер не ответил.
Два человека шли, рассекая травяное море. Хищная птица смотрела на них с высоты. Отсюда ей было видно, как из леса вышла лошадь, рослая, соловой масти. Вышла, осмотрелась, прянула ушами и неторопливо зашагала следом за людьми.
Птица камнем пала вниз, раскрыла крылья, села на луку седла и с яростной энергией принялась чистить перья.
Баранина на углях шипела, брызгала жиром и источала умопомрачительные запахи. Перед готовкой Шольц натёр её солью и перцем, вывалял в каких-то травках, в семечках укропа, спрыснул уксусом. Что да, то да – Глюк Ауф Иоганн знал своё дело. Золтан сглатывал слюну.
Их было только двое у костра: маленький отряд с недавних пор размежевался. Монахи расположились далеко в стороне, там, где никто не мог им помешать. Они чурались мяса, питаясь хлебом и латуком, и вели неспешную беседу; костерок их еле теплился. С другой стороны пылал костёр солдат (троих оставшихся – Родригеса, Хосе-Фернандеса и Киппера). Где-то между ними подъедался полоумный Смитте. Бритву ему доверять опасались, и голова у него помаленьку обрастала по кругу, так, что ранняя лысина стала напоминать тонзуру. Одежда у него была мирская.
Снова все были в пути, и снова всех вела дорога, будто не случилось отдыха в монастыре. Да и какой это был отдых, если вдуматься. Отдых длился первые три дня, потом настала скука, а потом – раздрай и беготня с пожаром и стрельбой. Вот и сейчас они выехали засветло и спешно: брат Себастьян, брат Томас, два стражника, десятник и Гонсалес, чья аркебуза ехала в обозе, а сам он сделался меченосцем. Маленький отряд пополнился тележкой и вторым конём, принадлежавшим Золтану (а до того – гарлебекскому палачу), но и только.
Алехандро Эскантадес и три его товарища остались лежать на монастырском кладбище под четырьмя одинаковыми католическими крестами.
Настоятель монастыря, снаряжая отряд в дорогу, предложил взять проводников в лице кого-нибудь из братии, но Себастьян отказался.
– Мы не заблудимся, – сказал он, – и не нуждаемся в защите. Но всё равно примите мою благодарность за это предложение. Pax vobiscum, брат мой. Я не забуду ваше содействие следствию и вашу доброту.
