– А ты?
Зверь склонил голову:
Жуга долго молчал.
– Так ты скажешь мне, отчего эльфы так ненавидели пауков?
– Честно.
– …Не трогай яблоки! Куда ты лезешь? Положи на место. Ещё разок увижу, руки тебе оторву. Или нет, лучше пожалуюсь настоятелю, он на тебя наложит епитимью. Постоишь денёк на холоде в часовне на коленях, может, поумнеешь. Чего смотришь? Закрой рот и не стой столбом, а возьми кувшины и нацеди вина к трапезе… Что ты делаешь – там белое! Сколько можно повторять: белое к рыбе, а к другой еде и к фруктам – красное. Запоминай, дуралей, пока я жив и пока ты не пропил мозги, как этот пьяница Арманд… В подвале три десятка бочек, из них только три раскупоренные, так ты и среди них путаешься! Чего таращишься, олух? Возьми ещё кувшин, вон тот, поменьше, и нацеди вина отсюда – это для аббона и его гостей. И ещё один солдатам и господину палачу. И крантик прикрути у крайней бочки: капает.
Седой, растрёпанный, носатый и очень сердитый, брат Гельмут наставлял послушника, которого ему прислали в помощь. С наступлением весны работ в монастыре прибавилось, учёт припасов сделался проблемой – что-то надо было поскорее съесть, другое перебрать до будущего урожая, а иное вовсе выбросить, поелику не пережило зиму и протухло. Монахи простужались, у кого-то стали кровоточить челюсти, пришлось разбить две бочки – с квашеной капустой и мочёными яблоками. К тому же теперь в монастыре стоял отряд испанцев, а с ними ведьма и палач. Брат Арманд, на коего, помимо прочего, свалились кормёжка и присмотр, уже не справлялся. Келарь испросил у аббата помощи и получил на свою голову недавно взятого на воспитание в монастырь конверса Аристида – долговязого тупого глуховатого подростка с вечно заложенным носом и отвратительной привычкой вычёсывать из волос засохшие струпья. Всё равно в другом месте пользы от него было как от козла молока, да и здесь, сказать по правде, парень мало помогал, чаще пытался что-нибудь стянуть.
В подвале было холодно и сыро, на стенах, бочках и корзинах лежали пыль и плесень, пахло прокисшим вином, рассолом и крысами. Единственная лампа с маслом еле разгоняла тьму.
– Капает и капает, – посетовал брат Гельмут. – Как ни зайду, всё время капает, будто безобразит кто. – Он с подозреньем посмотрел на Аристида. – Эй! Ты, часом, не отхлёбывал вина? – Парень помотал головой. – А ну, дыхни. Да не туда дыхни, сюда дыхни… Фу-у… Хм, в самом деле не отхлёбывал. Странно.
Самолично убедившись, что «крантик» завёрнут как положено, келарь отослал юнца перебирать морковь, а сам долго обстукивал бочку с разных сторон в попытке выяснить, сколько в ней осталось содержимого. Бочка была большая – в полтора человеческих роста, и толком ему узнать ничего не удалось, что тоже настроенья не прибавило.
– Напридумывали ерунды, крантов этих дурацких, – ворчал он. – Не поймёшь теперь, сколь там вина в нутре осталось: много? мало? То ли дело в старые времена: откроешь крышку, посветишь свечкой – сразу видно! А что скисало иногда, так тоже хорошо: скисало, да не пропадало. Опять и уксус лишний закупать не приходилось – своего хватало. Это пусть миряне у себя в пивных крантики крутят, им понемногу лить надо, в разные кружки, а нам это дело ни к чему… Эй, ты чем там хрустишь?
– Я… ничем… – Аристид упрятал руки за спину.
