– Ничем? А что ты прячешь? А ну, покажь ладони, вошь постельная! Покажь, покажь. И рукава покажь! Так и знал. Морковь жрёшь. Прямо с землёй. Поганец. Ну-ка, дай сюда.
– Дык я сгнившую… – заныл послушник. – Я не нарочно, брат Гельмут. Полдня не жрамши, брюхо подвело. Я… я не буду больше.
Он протянул келарю огрызок. Рука подрагивала. Пальцы у него были мосластые, длинные, в цыпках, с грязными обгрызенными ногтями. Кожа на них загорела до смуглой черноты. Послушникам в любой обители приходилось нелегко, но в аббатстве бернардинцев, где постоянно шла работа по расчистке лесов и обустройству пастбищ, их заваливали работой. Порой корчевщикам даже ночевать приходилось в поле или в лесу у костра. Младший персонал монастыря, конверсы, составляли взятые на воспитание сироты, Аристид был из них. Келарь вдруг подумал о доминиканце Томасе – другом послушнике, приехавшем в аббатство с инквизитором. Его ряса тоже была не нова, но сшита из добротной крашеной материи, его вечно запачканные чернилами ладони были мягкими, как у девушки или ребёнка, а в глазах светились ум и любопытство, а не забитость и усталость. В глубине души брат Гельмут ощутил неудовольствие, можно сказать, беспричинную злость. Немного удивлённый этим, он долго вертел в руках грязный морковный пенёк, в основном чтобы скрыть смущение, затем вздохнул и протянул его обратно.
– И впрямь гнилая. Брось её. Нет, ладно, догрызай.
– А… можно ещё одну?
– Ещё одну? – Он поднял бровь. – Ну ты нагле-ец… Ладно. Возьми вот эту, маленькую. Эх, молодость, молодость… грехи наши тяжкие…
Бурча себе под нос, брат Гельмут оставил бочку в покое и перебрался к полкам, где хранились сыры и копчёности. Близоруко поднял лампу повыше, повертел головой и опять остался недоволен осмотром: всюду валялся крысиный помёт, а сырные круги были основательно погрызены.
– Однако же как крысы распоясались. – Он покачал головой. – Негодные твари! Или это весна на них так действует? Что-то раньше за ними такого не водилось, не припомню я такого: земли здесь болотистые, крысы их не любят, а тут как нагнало откуда. Не было б чумы…
Дохнуло ветерком, подвальная дверь негромко хлопнула, и келарь обернулся:
– Кто там?
– А? – Из темноты в круг света, словно привиденье, просочился брат Арманд. – Это я. Я это. Звали?
– А, весьма кстати. – Келарь посветил на полки. – Видишь, какие дела? Наведи здесь порядок, вот тебе помощник, подметите и переложите сыр повыше. И не вздумайте кусить хотя б один: мои глаза уже не те, но я ещё смогу отличить людские зубы от крысиных!
– Не извольте беспокоиться.
– Как раз-таки изволю. Всё, я ухожу. Вот тебе, Арманд, ключи и лампа. Я потом приду, проверю.
Для верности ещё разок пересчитав сырные круги, брат Гельмут развернулся в узком пространстве между полками, мешками и корзинами и вышел вон. Помощник келаря и послушник остались одни.
Выждав с полминуты, Арманд вразвалочку прошёл до бочек с яблоками, выбрал пару штук побольше и потвёрже, от одного откусил сам, другое бросил послушнику. Тот поймал и недоверчиво уставился на яблоко в руке, словно не зная, что с ним делать.
– Чего скосорылился? – подначил Арманд. – Или не по скусу? Жри давай, не морщись.
– Так не велено же…
– А ты не говори, что брал, никто и не заметит. Догрызай. И давай работать.
Примерно час, пыхтя и отдуваясь, оба перекладывали сыр и ветчину с одних полок на другие и укрывали их мешковиной, потом решили сделать передышку и уселись на мешках с луком, составленных в углу.
– Раз уж аббат послал тебя сюда, благодари бога и учись, – наставлял молодого монаха брат Арманд. – Не будь дураком, лови момент, смотри, запоминай. Келарь – должность хлебная. Ужо как загнётся старый Гельмут, я ему на смену заступлю, так, может, эта, и о тебе не забуду. А? Смекаешь? – Тут он вдруг согнулся и зашарил под мешками. – Где-то у меня… куда же я… А, вот она!
Послушник вытаращил глаза: в руках у брата Арманда была жестяная кружка, помятая и грязная, но вполне пригодная для дела.
– Во! Идём-ка.
Гуськом два прохиндея прошли вдоль ряда бочек и остановились возле крайней. Брат Арманд подмигнул приятелю, отвернул кран, нацедил вина, сделал добрый глоток и протянул кружку послушнику:
– На, хлебни разочек.
– Так пахнуть же будет!
– Ничего, лучком закусим – отобьёт. Да и всё равно скоро трапеза, никто не различит. Пей, дурачина, время идёт.
Аристид наконец решился и, как пловец в холодную воду, погрузился носом в кружку. Арманд понимающе ухмыльнулся.
– Что, хороша водичка? То-то же, хе-хе…
Послушника медленно, но верно развозило.
– А вы… ик!.. Вы всегда тут пьёте? – с пьяной непосредственностью спросил он. – А то мне брат Гельмут жаловался, что вы кран… ик!.. Что кто-то краник плохо закрывает…
