Третий день маленький отряд под предводительством господина Андерсона квартировал на окраине Кортрейка – небольшого городка у западной границы. Гостиниц Андерсон старался избегать и под пристанище облюбовал небольшой horreolum[59], обнесённый забором и пустующий в вешнюю пору (осенью здесь была крупорушка). Владелец, как прознал, приехал и стал возмущаться, но толстяк отвёл его в сторонку, минутку с ним поговорил, после чего тот чуть ли не бегом добрался до своей двуколки, дёрнул вожжи – и только его и видели. Рутгера это вполне устроило (остальных, впрочем, тоже).
Каждое утро господин Андерсон брал с собой одного из спутников по собственному выбору и уходил в город. Двое других сторожили, готовили еду, присматривали за лошадьми, бездельничали и мёрзли. Рутгер отходил своё ещё в первый день и, как и в прошлые разы, ничего не понял. Дотемна они шатались по вонючим улочкам, в которых не везде ещё растаял снег, стучались в дома, посетили ратушу, захаживали в какие-то лавки, конторы. Везде господин Андерсон выспрашивал, уговаривал, грозил, давал на лапу, называл имена, просматривал приходские книги и вороха старых документов. Всё это можно было счесть забавным, когда б оно не повторялось в каждом городе, мимо которого им случалось проезжать. В его действиях не было системы – господин Андерсон ухитрялся выпытывать что-то даже у уличных мальчишек и нищих, не говоря уже о кабатчиках и рыночных торговках. Потом они, как правило, заходили в первый попавшийся трактир, где перехватывали что-нибудь на скорую руку, выпивали по кружечке (толстый – пива, Рутгер – молока), играли в кости, карты или гаранкуэт (всегда на проигрыш, для разговора) и опять – стучались, заходили, выспрашивали. К вечеру наёмник еле держался на ногах. Андерсону же всё было нипочём, казалось, он вообще никогда не устаёт.
Сегодня выпало идти Матиасу. Матиас, кстати, утром напророчил дождь, и вскоре тот полил как из ведра. Всё небо затянули тучи. Оставшиеся ждать по молчаливой договорённости поделили обязанности. За последние недели Рутгер приучился сдерживать раздражение, игнорировал подначки и выпады, на которые девка оказалась куда как горазда, и как-то с нею ладить. Но вот опять случилось поругаться.
Смеркалось. Дождь всё лил и лил. Амбар не протекал, был крепок и щелей в нём не было, но это всё-таки была обычная хозяйственная постройка: здесь не было ни печки, ни камина. Очаг сложили прямо на полу, но жечь побаивались – уж очень он дымил, а единственное окно не спасало. Ночи были холодные, цыган не торопился с шубой на базар. Все четверо страдали горлом. Горячее молоко в такую пору было как нельзя более кстати. Зерги с Рутгером наполнили кружки и расположились поближе к огню. В неверном красноватом свете угасающих углей молоко казалось разбавленным кровью.
– Эй, Рутгер, ты бы совладал с этой штукой?
Рутгер посмотрел на девушку, затем – куда она указывала взглядом, и увидел улей.
– С колодой? – спросил он. Зерги кивнула. – Нет. А что?
– Так… Не знаю. – Она скривила губы и дунула на чёлку. Та подпрыгнула.
– Мёду хочется?
Зерги сердито блеснула глазами.
– А если и да, то что? – с вызовом спросила она.
– А чего ты злишься? – После нескольких глотков горячего напитка раздражение ушло, ссориться Рутгеру больше не хотелось. – Я бы тоже не отказался. Мёд с молоком – дело хорошее. Ещё бы маслица… Только я не полезу.
– Не очень-то и хотелось, – презрительно бросила девушка.
Рутгер расположился поудобнее и погрузился в воспоминания.
– Был я как-то на пасеке, – начал он. – По делу. Ждали одного… ну не важно. Удобное место для засады. Лежать бы, ждать, так нет – был с нами один тип (ты его не знаешь), наглый, на ножах мастак, из аркебузы в воробья попадал, но дурак, каких мало. Так он тоже захотел пошарить по ульям, медком разжиться. И мне не сказал. А пасечника мы тогда заблаговременно связали, чтобы не мешал, и в доме оставили. Вот. Да. Как драпали оттуда – до сих пор противно вспоминать. Клиента упустили, сами еле до реки добежать успели. Всего раз пять меня и укусили, может, шесть или семь, а мне показалось – двести. Левый глаз потом два дня не открывался. А этого, который наглый…
– А пасечник?
– Пасечник? – рассеянно переспросил Рутгер. – Какой пасечник? Ах, пасечник… Что ему сделается? Отлежался. Их ведь пчёлы не трогают. Жена пришла да развязала, или сын, а может, сам освободился. Я не знаю – мы тогда вернуться не решились. Там же целый ритуал: они их ветками обкуривают, сами чем-то мажутся, травой какой-то, что ли… Даже шепчут что-то, будто разговаривают с ними, с пчёлами.
Оба умолкли и мрачно уставились на колоду, словно это была плаха палача. Сосновый чурбан, обмотанный верёвкой, выглядел безобидно, и только если взять его в руки иль прижаться ухом, можно было различить внутри приглушённое жужжание. Пчёлы ещё не очнулись от зимовки, были сонными, питались старыми запасами, вентилировали улей. Леток был закрыт.
– Как думаешь, зачем она
Рутгер пожал плечами:
– Ума не приложу. Но он что-то ищет. Что-то или кого-то. Ты заметила, как он всех выспрашивает?
