– Понял, чего ж не понять, – помрачнел Рутгер. – Только ты могла бы и не ржать, как кобыла, я ж просто спросил. И что ты за баба стервозная такая!
– Обиделся, что ли? – фыркнула Зерги. – Ладно, брось, я ж ничего такого не сказала.
– А ты прощенья попроси, – предложил Рутгер. – А то я слова доброго от тебя за всё это время не слышал.
Зерги вскочила и мгновенно оказалась на ногах, в руке её возник нож.
– Слушай, ты, – прошипела она, – язык-то придержи – подрежу! Не посмотрю, что ты мужик…
– А я не посмотрю, что ты женщина, – хладнокровно, не вставая, парировал Рутгер и брезгливо, пальцами, отвёл в сторону направленное на него лезвие. – Спрячь нож и перестань чуть что за него хвататься. Я тебе не враг.
– Dam, – в сердцах сказала Зерги, – ты всё-таки настоящий козёл. Что мне другие? У меня с ними нет проблем. Но ты и со святым угодником сумеешь поссориться.
– Да? – Рутгер поднял бровь. – Да? А кто
– Что? Что? Ах ты…
Арбалетчица, казалось, не могла найти слов, но тут послышались шаги, дверь открылась, и в проёме нарисовался обширный силуэт господина Андерсона. Он шагнул было внутрь, но потянул носом и замер на пороге. С подозреньем оглядел обоих.
– Что тут у вас стряслось? – спросил он вместо приветствия.
– У нас убежало молоко, – как можно мягче ответил Рутгер.
– Да! – не без вызова подтвердила Зерги, вскинула голову и дунула на чёлку. Нож у неё из руки исчез как по волшебству.
– Вот как? – рассеянно ответил толстяк. – Правдоподобно…
И сразу потерял к ним интерес.
Зерги с Рутгером переглянулись. Зерги скорчила гримасу, Рутгер пожал плечами. Снаружи топали копыта, гремел железками Матиас. Через минуту обе створки ворот отворились, в амбар потянуло холодом. Пополз туман. Арбалетчица подобрала сапоги и стала обуваться. Господин Андерсон без слов прошёл к костру и протянул ладони к огню.
– Помогите Матиасу распрячь коней, – через плечо распорядился он. – И готовьтесь завтра с утра ехать. Мы нашли её.
– Э-э… – начал было Рутгер, но через мгновенье до него дошёл смысл сказанного. – Нашли
– После, – устало сказал Андерсон. – Всё после.
Он сказал это и вновь зачем-то вышел. Рутгер задумчиво посмотрел ему вслед и тоже направился на двор. Какие-то мысли занимали его полностью.
– Послушай, Зерги, – тихо позвал он, когда вернулся, ведя в поводу лошадей. – Ну я – понятно, без волшебного таланта, это ты мне доходчиво объяснила, чёрт со мной… А у
– У кого? У Андерсона? – Девушка перехватила поводья и в свою очередь покосилась на распахнутые ворота. Скривилась, плюнула в костёр. – Не знаю, – призналась она. – Мне как-то на это наплевать. Платит честно, говорит по-человечески, не рявкает, и ладно. Дворяне… – хмыкнула она. – До этого дня я близко сталкивалась с двумя или тремя из них, и все трое обошлись со мной, как с последним дерьмом. Так что я об этом как-то не задумываюсь. А что?
«Врёт, – подумал Рутгер, не сводя с её затылка пристального взгляда. – Точно врёт. Задумывалась, факт».
Вслух он ничего не сказал.
Пока они в сосредоточенном молчании обтирали скакунов, Рутгер подумал, что им обоим было бы неплохо научиться считаться с мнением друг друга.
– А те трое, – спросил он, – дворяне, о которых ты сказала, что это были за люди?
– Были да сплыли. Забудь.
– С ними что-то случилось?
– Ничего хорошего, – ответила Зерги, орудуя скребницей. – Я их убила.
«Левой, правой, левой, правой… Умный в гору не пойдёт, умный гору… обойдёт…»
Тропинка была очень удобная для бега – ни хлещущих по глазам веток, ни корней, торчащих из земли, один неширокий ручей, как раз на полпути, и ровно столько спусков и подъёмов, чтобы по-здоровому устать и не измотаться. Идеальная дорожка для разминки по утрам и вечерам. Самое странное, что, несмотря на годы или века без присмотра, она не заросла. Сюда исправно падали листва и хвоя, но молодая поросль не тронула утоптанную землю, только кое-где пробивались редкие травинки.
…Левой, правой, левой, правой, уверенно и ровно: два шага – вдох, два шага – выдох. Мышцы разогрелись, рубашка прилипла к спине, от сырого воздуха щекотно в носу. Деревья и кусты проносятся мимо, взгляд едва успевает выхватить отдельные подробности – распустившуюся ветку, прошлогоднее упавшее гнездо, торчащий из земли валун… Левой, правой, левой, правой…
Травник бежал по старому лесу.
Когда бежишь без определённой цели, не для того, чтобы убежать или догнать, а просто так, для пользы тела, голова начинает работать как бы сама по себе. Глаза сами смотрят, куда направить бег, нога сама нащупывает путь, и мысли возникают ниоткуда, бьются, вертятся внутри, как горох в погремушке, и так же в никуда пропадают. Если пропадают, конечно. А то, бывает, одна или две застрянут, и тогда поневоле начнёшь раздумывать над ними, рискуя подвернуть ногу и грохнуться. В такие моменты лучше всего начать твердить какое-нибудь слово или имя, или напевать какую-либо надоедливую песенку. Хотя случается, что вот такая «беговая» мысль оказывается важной.
