Кулачок полностью

Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Все снова вернулось. Меня начинают раздражать какие-то идиотские вещи, на которые я раньше не обращала внимания. Как ты ешь, как морщишь лоб, когда тебе что-то не нравится, как долго не можешь решить, какой фильм хочешь смотреть, как чихаешь много раз подряд.

Вчера ты забрал последний кусочек сыра, и меня взбесило, что ты не подумал – вдруг его хочет бабушка. Сегодня мне стало плохо, когда ты ел эскимо и сначала сгрыз с него весь шоколад. Остался только пломбир, а на улице было очень жарко, и он стекал по рукам и капал на шорты. Ты вытер шорты рукой, и на них появилось размазанное пятно. Такая чушь, а я стала психовать и отправила тебя домой переодеваться. Ты обиделся, ушел и не вернулся. И правильно сделал.

Не понимаю: ты ведь всегда был таким, и меня это совершенно не заботило. Почему я вдруг стала так реагировать? Настроение меняется по нескольку раз за день – то боюсь отпускать тебя даже на секунду, то просыпаюсь в надежде, вдруг ты сегодня не придешь. И так снова и снова. Я уже замучила саму себя. Хочется с кем-то поговорить, но я не знаю с кем. Тебе я этого сказать не могу, а ближе у меня никого нет.

Еще и твои родители – я знаю, как тебе тяжело, но у меня не получается выдавить ни одного нормального слова, когда мы их обсуждаем. Я свои чувства до конца не понимаю – как мне взять на себя еще и это?

Пожалуйста, пусть все пройдет.

Сегодня отвратительный день. Ты заводишься ни с чего. Просто вычеркнуть и забыть.

В Москве тебе плохо, здесь ты тоже бесишься – как мне вообще тебе угодить?

Из-за переживаний, с которыми никак не получалось бороться, Варя плохо спала – просыпалась в три утра и больше не могла уснуть. Иногда листала что-то в телефоне, иногда просто смотрела в потолок. В один из таких дней ей надоело лежать – около семи она оделась, на цыпочках проскользнула вниз, пытаясь не разбудить бабушку, и пошла гулять. Ночью моросил дождь, и на улице еще пахло сырой землей.

Воздух был душным, как бывает на море, когда только выходишь из самолета и еще не привык к тому, что все вокруг раскалено солнцем. Иногда мимо проезжали машины – кто-то из городских остался на подольше и уезжал в понедельник утром. Звуки колес от соприкосновения с песком были настолько мягкими и бережными, будто вторили шепоту природы вокруг.

Варя дошла до моря. Сбоку от узкой дорожки стояла палатка, в ней еще спали. Дверь не застегнули до конца, и она слегка колыхалась от неспешного ветра, долетающего с воды. Больше на море никого не было. Варя сняла шлепки, взяла их в руку и пошла по траве к берегу. Вдруг она увидела знакомый силуэт и остановилась. Коля был в паре метров от нее – стоял по щиколотку в море и курил. Он смотрел ей прямо в глаза, и Варю тут же прожгла злость на себя за то, как резко она отказалась от их дружбы и даже не стала за нее бороться. Тело ее обмякло – она хотела сделать шаг, но будто забыла, как двигаться. Коля, за столько лет изучивший любой Варин сигнал, почувствовал, что еще немного – и она упадет. Он бросил недокуренную сигарету и через несколько секунд уже надежно держал Варю, спрятав у себя на груди, как ребенка. Его подбородок упирался ей в макушку.