Они просидели на берегу несколько часов, обсуждая, что произошло с ними за эти два года. Им снова нужно было учиться доверять друг другу, и этот процесс не был простым. Чтобы как-то успокоиться, они брали лежавшие под ногами камни и кидали их в воду – кто дальше. Коля нашел плоский камень, поднялся на ноги и, прищурившись, бросил его блинчиком. Опускаясь обратно, он спросил:
– А что Лева?
Варя облизала губы. Ей страшно было говорить об их отношениях: сказать вслух – значит признать, что не так все и хорошо. Она опустила голову, взяла три травинки и стала плести из них косичку. Слова сначала не шли, но с каждой фразой она ощущала, что воздуха в груди становится больше – будто внутри ее кто-то стянул веревочкой и крепко держал, а теперь отпустил.
Рассказывать сразу все Варя не стала – хоть ее и захлестнула радость от встречи, она сохраняла осторожность. И тем не менее, как бы она ни оберегала свои отношения, теперь Коля знал то, что она не решалась обсудить с Левой.
Иногда Варя сама ходила к Коле – пряталась у него дома от Левы. Как-то утром, чтобы не терять времени, она не стала завтракать и сразу же ушла. Коля сидел на кухне; увидев Варю, он протянул руку и нажал кнопку на чайнике.
– Ты чего так рано, мелкий?
– Привет. Проснулась опять злая. Боюсь сорваться на Леву, поэтому ушла.
– Весело. – Коля встал, покачивая головой, и уперся локтями в стол. – Ты долго еще будешь делать вид, что это какой-то непонятный период, а не твои настоящие чувства?
– Не знаю. Я не понимаю эти чувства.
– Давай вместе поймем.
– Да как? – Варя залезла в кресло, пока Коля доставал из коробки пакетик с чаем.
– Ну, например, скажи, что тебя в нем бесит? По-моему, все упирается именно в это.
Она устало вздохнула и сложила ладони треугольником на переносице так, что большие пальцы упирались в подбородок.
– Ладно, давай. Он очень умный. – Глаза ее забегали в страхе увидеть на Колином лице осуждение. – Только, пожалуйста, не говори, что ты меня предупреждал.
– Вроде бы я не идиот.
Кнопка на чайнике выключилась. Коля залил пакетик кипятком и сел обратно.
– Ему все легко дается. По-моему, он может вообще не готовиться к экзаменам и сдать их лучше всех; а мне нужно сидеть с утра до ночи над этими чертовыми книжками. Я буду учиться до умопомрачения, и все равно даже после этого я недостаточно хороша.
– Но он же в этом не виноват.
– Я знаю, но… – Варя пыталась вспомнить свой аргумент, потому что однажды уже вела мысленный диалог с собой на эту тему. Тогда она завела себя в тупик, но потом выпуталась. – Он не понимает, что мне тяжело. Постоянно спрашивает, выбрала ли я университеты, а мне совершенно нечего ему ответить. Я даже не знаю, кем хочу быть, и не понимаю, в какую дверь мне стучаться. Я себя чувствую зернышком, которое скукожилось и просит, чтобы кто-то пришел и сказал, куда ему прорасти, но этого не происходит.
– Так, ладно. И в чем твоя претензия? Что он не приходит и не говорит?
– Что он ничего не видит. Разве он не должен чувствовать меня?
– По-моему, ты идеализируешь отношения и живешь в иллюзии, где у одного закололо сердце, а второй вдруг ощутил тревогу и понесся к нему через весь город. Но так не бывает. Как он может чувствовать тебя, если ты столько от него скрываешь?
Варе стало обидно – получалось, во всем этом только ее вина, – и она повысила голос:
– Коль, до экзаменов год, а я до сих пор даже примерно не ответила на его вопрос. Это, по-твоему, не причина задуматься, все ли у меня в порядке?
– Да, это правда странно. Но, Варь… Тебе нужно сказать ему о своих переживаниях. Никакого другого решения не будет, потому что раздражение не может испариться само по себе.
Перебирая пальцами пуговицы на рубашке, Варя медленно кивала опущенной головой.