«С этим покончено», – пробормотала она, готовясь приступить к следующим намеченным задачам и мысленно переключаясь на «Мими». Что, если начать снаружи? Посадить в горшки цветы, пройтись по двору струей под сильным напором? Мать против этого возражать не станет. А там уж можно будет осторожненько и внутрь двинуться: сначала к стойке прилавка, а потом и дальше. «На пироги не приглашаем. И так все разберут – самим не хватит». Мэй перепостила на Фейсбуке лихой текст Патрика поверх фотографии пирогов, видимо, на прилавке их кофейни, и вытащила себе из пакета маффин. Что-то она проголодалась. Наверное, от разговоров о пирогах.
– Посмотрим-посмотрим… – Так и не дойдя до парка, мать остановилась и грузно опустилась на скамейку перед еще не открывшимся магазином «Все для хобби». Собака села рядом, а потом, словно не выдержав собственного веса, растянулась на земле. Барбара посмотрела на Мэй с осторожным любопытством:
– А теперь, пока мы еще далеко не зашли, скажи-ка ты мне честно, что у тебя на уме? Я же вижу, ты что-то задумала.
В вопросе матери неожиданно прозвучал тот же самый тон неизбежного противоборства, который Мэй так часто слышала у Джея. В ней закипало раздражение. Да, она построила планы, и очень даже дельные. Почему, вместо того чтобы дать человеку шанс, надо упираться и стоять на своем?
От ответа она увильнула:
– Так, мелочи всякие. Мы ими прямо сейчас и займемся. А ты, я уверена, по внукам соскучилась.
Маленьких детей мать не особенно жаловала. Но все же…
– М-м-м, – хмыкнула Барбара. – Я их в Нью-Йорке на Рождество видела. Подарки и няня их интересовали куда больше, чем я. А сегодня им маффины нужнее. Да я, собственно, не возражаю. Вот испеку им пышки в субботу, тогда и стану для них самым важным существом на свете. На десять минут… Давай не юли, выкладывай. – Она похлопала рукой по скамейке. – Кофе я уже выпила. Так что готова тебя послушать.
Возвращаться в пустой дом, когда дети были в школе, Аманда не любила. Если она работала в дневную смену, то обязательно куда-нибудь шла: к Патрику и Кеннету, или к Нэнси, или в «Волмарт». Работала волонтером – по сути, стала учительницей рисования в начальной школе, потому что штатный учитель, который преподавал еще и в средней, и в старшей школах, мог появляться там только раз в неделю. А иногда брала свои блокноты и в хорошую погоду пристраивалась где-нибудь на скамейке или за столом для пикника. Короче, делала что угодно, только бы не идти домой, в этот бардак. Ее хаос никогда не достигал масштабов Барбары, но она все равно чувствовала себя раздавленной под его напором. А еще тишина. Только бы не возвращаться в тишину.
Но сейчас, после встречи с Мэй, она немедленно должна оказаться дома. Слезы, навернувшиеся на глаза при виде их поваленного дерева, грозят превратиться в неиссякаемый водопад. ей необходимо остаться в одиночестве ее маленького домика, чтобы стряхнуть тоску и избавиться от чувства, что с корнем вывернут не только любимый тополь.
Она ни за что не позволит Мэй дотронуться до своей долбаной кухни. Последний раз Аманда видела Мэй у себя на кухне два дня спустя после похорон Фрэнка. По пути в Нью-Йорк Мэй заявилась с чемоданом, считай уже уехала, но заглянула, чтобы напоследок обрушиться с нападками на всю ее, Аманды, жизнь. Сидя за кухонным столом и складывая в аккуратные стопки открытки с соболезнованиями, она спрашивала – нет, не просто спрашивала, настырно допытывалась – о ее планах на будущее.
– Действие – лучшее утешение, лучшее лекарство от нервов, – заявила тогда Мэй, надеясь тут же навести порядок на ее кухонных рабочих поверхностях. Аманда помнит нахлынувшую на нее ярость. Единственное, чего ей тогда хотелось, – это одним взмахом смести на пол открытки, блендер, тостер, кофейные чашки – одним словом, все и отовсюду. Хотелось орать сестре, что это не нервы, что это животный ужас, что это кошмар, что ей нестерпимо, что она не выдержит и что Мэй даже представить себе не может…
Но ничего подобного она не сделала. Она сидела, разглядывала линолеум и что-то бормотала, надеясь, что сестра сейчас уйдет или по крайней мере перестанет всем своим видом показывать, что горе Аманды для самой Мэй оскорбительно.
Мэй тогда встала перед ней на колени, чуть не до полу свесив свой живот – кажется, она была тогда на седьмом или восьмом месяце, – и взяла Аманду за руки:
– Поедем со мной в Нью-Йорк. Найдем дом, где-нибудь на окраине, где подешевле, будем жить все вместе: ты, я, Джей, дети, работу тебе найдем, учиться снова пойдешь, поможем тебе начать все сначала. Я понимаю, все это ужасно, но ты справишься. Тебе просто нужен план.
Аманда качала головой. В кухню вошла Фрэнки, которой тогда и восьми еще не исполнилось, и Мэй притянула ее к себе:
– Фрэнки, хочешь поехать жить с тетей Мэй? И с мамой?
Фрэнки, робкая и подавленная, молча прислонилась к Аманде. Аманда обхватила дочку, прижала к груди ее головку и в упор глядела на Мэй.
