В доме, вопреки ожиданиям, на полу не было воды. Только запах сырости напоминал об «удачной катастрофе». И тысячи иголок разом заплясали по коже, впиваясь в уши, щёки, нос. Михаил Иванович тёр обмороженное лицо, зная, что делать этого не рекомендуется. Он вошёл в спальную. Зелёная лампочка масляной батареи подмигнула Звереву. Чуть не заплакав от неожиданного счастья, Михаил Иванович прильнул к радиатору. Глядя на пол, Зверев наблюдал, как исчезает сырое пятно: от периферии к центру. Пол высыхал и становился снова светло-коричневым. Через несколько минут Михаил Иванович полностью отогрелся.
Матрас на кровати промок насквозь. Зверев перекинул его через батарею, снял с себя полушубок. Подстелив его на панцирную сетку, Михаил Иванович упал на кровать.
Во сне он спорил со своим бывшим начальником, почётным членом-корреспондентом. Научный бонза усмехался, тряся козлиной бородкой, тянул руку за трудами Зверева. Михаил Иванович сложил листы бумаги в трубочку и от души врезал по голому черепу начальника. Войдя в раж, Зверев пообтрепал страницы о разбухшие багровые уши начальника, но остановиться никак не мог.
— Ты разработал программу смерти и не сможешь распорядиться ею должным образом! — взвизгнул начальник, прикрывая голову сморщенными ладонями.
— Ты сможешь! — выкрикнул Зверев и остыл. Опустил истрёпанные листы, развернул и с удовольствием порвал их на четыре части. После чего, Михаил Иванович бросил обрывки в лицо начальнику.
Выплеснув энергию, Зверев почувствовал усталость, обессилено попятился к стулу и упал в него. Затылок ломило так, будто не Зверев, а почётный академик лупцевал подчинённого по голове.
— За тобою следит несколько спецслужб, они пичкают тебя нейролептиками, — спокойным тоном сказал бывший начальник. Он стоял перед Зверевым и покачивал иссушенным указательным пальцем.
— И что?
— А то! — прошептал академик. — Ты отдашь им формулу получения клетки-убийцы, а потом, — он зашипел как кошка, — тебя уберут. И меня. И всех более-менее умных людей! Такие им не нужны. Так что, не дури, отдай мне все бумаги!
— Для чего? — устало спросил Зверев.
— Для уничтожения!
— Все бумаги тут, — Зверев указал взглядом на пол.
— И тут! — начальник стукнул согнутым пальцем по голове Зверева. От чего Михаил Иванович вскочил. Первым его желанием было: схватить академика за шкирку и колотить о стену, пока тот не рассыплется.
— Михаил Иванович, — прогнусавил директор НИИ микробиологии, — у вас высшее медицинское образование, я не ошибаюсь?
— В отличие от некоторых, — сказал Зверев, опускаясь на стул. Тон лектора, задающего экзаменационный вопрос, усадил его на место.
— И вы понимаете, что нынешняя фармакология, особенно у них, — он посмотрел почему-то в пол, задрав палец кверху, — сумеет за три месяца из нормального человека сделать полного идиота?
Михаил Иванович раскрыл рот, но академик жестом прервал его.
— Понимаю, вы не принимали таблеток, не делали себе инъекций и ингаляций, даже, извините, задницу подтирали экологически чистой бумагой, но, — указательный палец шефа вновь вскинулся кверху, — провиант-то вы не проверяли на предмет примесей.
Михаила Ивановича затрясло. Надвигается припадок. Сейчас отключится сознание, и козлобородый сделает со мною, что ему заблагорассудится.
— На каком таком основании, позвольте вас спросить, вы поставили себе диагноз: эпилепсия?
Михаил Иванович дёрнулся всем телом, но сознания не потерял.
— Вас что, били в детстве по голове? — спросил академик с участием добрячка-психиатра, намеревающегося упрятать пациента в изолированную палату.
Рука Зверева непроизвольно потянулась к темени.
— Не ищите следов механического воздействия, — продолжал профессор. — Вы добровольно подверглись биохимической бомбардировке мозга!
Михаилу Ивановичу захотелось освободить желудок от всего съеденного за прошедшие месяцы в тайге. Его затошнило.
— И генетика у вас безупречна! — добивал его академик. — Родители ваши никогда не страдали от эпилепсии. Они были исключительно белой косточкой.
— Скажи ещё, были репрессированы, — сказал Михаил Иванович и удивился. Опять он начал хамить.
— Нет, они были зачищены.
— Откуда вам это известно? — спросил Зверев. Его перестало трясти. Тошнота отступила. И только в носу стоял тяжёлый дух испарений от сырого пола и стен.
Лицо академика начало расплываться. Михаил Иванович не желал расставаться с полезным сном. Он схватил бывшего начальника за лацканы пиджака.
— Теперь ты понял, почему я столь долго терпел твои анархические выходки? Почему твоему брату, бездарю от медицины, открыт зелёный свет в журналистике? Не смотря на то, что он не еврей и не педик!
Михаила Ивановича подбросило на стуле. Таких слов от почтенного академика он никак не ожидал. Или во сне каждый становится самим собой?
Тем временем лицо профессора расплылось в воздухе, и только лацканы пиджака в руках напоминали Звереву о собеседнике.
