Я несколько секунд разглядывала Снегиря. В нем ровным счетом ничего не изменилось: та же потешная рожа, те же толстые губы и не поддающаяся никаким бритвам поросячья щетина. Те же круглые и блестящие птичьи глаза (Лаврухина внешность всегда старалась соответствовать фамилии). Ничего не изменилось, и изменилось все. Я бросилась Лаврухе на шею, с трудом подавив торжествующий крик.
– Ты чего, Кэт?
– У нас все получилось, Лаврентий! Мы провернули это дельце, и мы богаты! Ты хоть это понимаешь?
– Если честно – нет. Пока не возьму их в руки, наши денежки, ничему не поверю… Кстати, когда мы их получим?
– Не сегодня и не в ближайшую неделю. Ты же знаешь, есть еще куча формальностей… Да и вряд ли тебе кто-то выдаст наличными такую сумму. Вычтут налоги, откроют счет, переведут в банк…
– Лучше заграничный. Швейцарский.
– Хотелось бы.
– Наконец-то я доберусь до Италии…
– А на рождественские каникулы сгоняем в Париж, – поддержала Лавруху я. – Возьмем Жеку, двойняшек и поедем… И еще в Барселону: мечтаю увидеть дома Гауди[17]. И весь остальной мир тоже…
Мы сразу же покинули аукцион, свободные и независимые молодые люди, и уже в дверях гостиницы столкнулись с Херри-боем. Он потерянно стоял у кадки с экзотическим деревцем и курил (я еще ни разу не видела, чтобы он курил).
– Ну, уважаемый, вот все и закончилось, – сказал Лавруха.
– Это большая ошибка. Вы не понимаете…
– Когда вы улетаете, Херри? – спросила я.
– В следующую среду. Вы не могли бы познакомить меня с покупателем?
– Мы даже не знаем, кто он, Херри.
– Да, конечно, – он совсем по-русски бросил окурок в кадку и побрел к выходу.
– Жаль беднягу, – сказала я Лаврухе.
– Что делать… Все получает только победитель. То есть мы. И новый владелец картины, естественно. Поехали в Зеленогорск, Кэт.
…Как и следовало ожидать, правильная Жека вовсе не разделяла наших восторгов. Целый час мы сидели на покосившейся терраске Жекиной дачи, стараясь убедить ее в том счастье, которое нам привалило.
– Как хотите, – Жека воинственно поджимала бледные губы. – Но ни копейки из этой суммы я не возьму…
– Ты хотела сказать – ни цента… Это же доллары, Жека! Целая куча долларов, – в очередной раз пробубнил Снегирь. – Ты решаешь все свои проблемы до конца жизни. Ты и крестники. Живете припеваючи на процент с капитала, Лавруху-младшего устраиваем в Итон, Катысу-младшую устраиваем в Оксфорд…
– Нет. Это плохие деньги…
– Послушай! – Лавруха уже начал терять терпение. – Мы никого не убили и не ограбили в темной подворотне. Мы просто воспользовались шансом, вот и все.
– Они принесут беду, я это чувствую, – с тех пор, как Быкадоров бросил Жеку, в ней, по ее утверждению, открылись экстрасенсорные способности. – Давайте просто забудем о них, раз уж так все получилось. Откажемся… У меня дети, и я хочу жить спокойно.
В концовке общей беседы я не участвовала. Переубедить в чем-то упрямую Жеку было дохлым номером.
По террасе бродили сонные расплавленные тени, отяжелевшие от зноя насекомые падали в чашки с шампанским, и где-то за деревьями вздыхал залив. И меня вдруг пронзило чувство острой зависти к миру вокруг. Тени никогда не лжесвидетельствовали, насекомые – не крали картин, выдохшееся шампанское никогда не запугивало настоящего владельца доски, а заливу и в голову бы не пришло выставить краденую вещь на аукцион. А мы с Лаврухой были мелкими злодеями и портили природе всю ее отчетность.
– Жека! – по-прежнему канючил Снегирь. – Подумай сама, Жека… Мать-одиночка с двумя детьми. Они же растут… А твой батик не продается ни черта. И твоя акварель. А когда детки попросят у тебя компьютер и золотые серьги в уши – вот тогда-то ты и наплачешься…
Почему Снегирю так важно было выпросить у несчастной Жеки индульгенцию, я так до конца и не поняла.
– Даже если я буду подыхать от голода, я никогда не воспользуюсь вашими погаными деньгами! – надменно заявила Жека.
– Ну-ну, – Лавруха отодвинул стул и поднялся. – Идем, Кэт. Как видно, наша подруга страдает патологической честностью. А это требует хирургического вмешательства.
Возле самой калитки он обернулся и заорал:
– Ты дура, Евгения!
А потом по очереди поцеловал вертевшихся под ногами двойняшек и снова не удержался:
– Ваша мама – дура, дети. Идиотка. Так ей и передайте.
…Всю дорогу до Питера мы молчали: визит к Жеке оставил тягостное впечатление, круговой поруки не получилось. Честная Жека была нашим слабым местом, я никогда не подозревала в своей аморфной подруге такой несгибаемости, такого железобетонного упрямства. И не могла понять, почему Жека так противится деньгам. Ведь не убили же мы никого в самом деле. Разве что подняли то, что плохо лежит. Девять человек из десяти поступили бы на нашем месте точно так же. Пошла ты к черту, Жека!..
– Ты ведь тоже так думаешь? – наконец-то нарушил молчание Лавруха, и я вздрогнула.
– Ты о чем?
– О Евгении. Ты ведь тоже думаешь – «пошла ты к черту, Жека»!
– Читаешь мысли. Ладно, подождем немного. Лето скоро кончится, грибов не будет и клюквы тоже. Никакого подножного корма. А когда ей в очередной раз не дадут пособие на детей, сама к нам приползет.
