…Дом напротив не прибавлял мне оптимизма. Вот уже полгода, как он был расселен и теперь смотрел на меня пустыми глазницами окон. Я убрала квартиру (последний раз я делала это месяц назад), вымылась в душе (неизвестно, в каком виде меня найдут, так пусть хотя бы я буду чистой) и съела целых две тарелки кукурузных хлопьев с молоком (Лавруха прав, негоже нажираться на ночь). Все оставшееся до двенадцати время мной владела какая-то истеричная веселость. Даже если со мной что-то случится, я не успею покрыться трупными пятнами: завтра утром мы провожаем в благословенную Голландию Херри-боя. А у Лаврухи есть ключ от моей квартиры. И от квартиры Жеки – тоже. У меня тоже есть ключи от их берлог – так повелось еще с незапамятных времен академии, когда мы были неприлично близки и не могли друг без друга шагу ступить. Так что о собственном бренном теле не стоит и беспокоиться. Лавруха найдет его вовремя… Я снова набрала номер Снегиря, и снова мне ответили длинные гудки.
Тем лучше. Теперь мне не отвертеться. Если я и трушу, то только самую малость. Но страх никогда не был моей отличительной чертой. Моя отличительная черта – здоровый авантюризм, здоровый цинизм и здоровое любопытство. Сгубившее не только кошку (бедняжка Пупик), но и жен Синей Бороды. А также изрядно сократившее жизнь Мате Хари.
…Когда на кухне задребезжал таймер, я развернула сверток с картиной.
Пора.
Держа доску в руках, я направилась с ней в комнату. И некоторое время, как какая-нибудь буриданова ослица, размышляла: с какой из сторон начать эксперимент. Логика подсказывала мне: стоит пококетничать со «Всадниками Апокалипсиса», Кэт. Все четыре – зрелые мужчины, не лишенные внешней привлекательности. Даже всадник Смерть выглядит вполне респектабельно. Но и Быкадорова, и Леху сразил наповал мой двойник. А уж если я решила идти по их следам…
Вздохнув, я перевернула доску, поставила ее на стул и придвинула лампу. Это, конечно, не софиты в титовском особняке, но Быкадоров вообще обошелся без осветительных приборов. Навыки по установке света, полученные в галерее, позволили мне найти оптимальный вариант: картина перестала бликовать. Я уселась в кресло напротив нее, на расстоянии полутора метров. Теперь я могла разглядеть мельчайшие детали, которые и так знала.
…Через полчаса я заскучала. Мне захотелось попить водички, растянуться на диване и почитать очередной детективчик, купленный на развале у метро. Я обожала дамские детективы с их недалекой интрижкой и такими же недалекими опереточными героинями. Эти героини обводили вокруг пальца целые подразделения ФСБ, укладывали в койку целые филиалы банков и в финале уезжали на роскошных «Ролле-Рейсах» с пачками конвертируемой валюты под сиденьем. Лучшей юмористической литературы и придумать невозможно. Фамилий авторесс этой клюквы я никогда не запоминала. С легкой руки Лаврухи Снегиря они имели одну-единственную универсальную фамилию – Собакины.
– Ну что ты читаешь всякую дрянь, Кэт? – риторически восклицал Лавруха. – Какая-то Иванова, Петрова, Собакина… Лучше бы Курта Воннегута полистала.
– Курт Воннегут – плохой писатель, сделанный нашими хорошими переводчиками. А вообще не люблю я серьезную литературу.
– Собакины, конечно, лучше, – ворчал Лавруха, но сделать ничего не мог.
Теперь книга очередной Собакиной лежала у меня под диваном. А я, вместо того чтобы заняться ей, глазела в картину. Будем рассуждать здраво: для того чтобы свернуть Леху Титова в бараний рог, картине понадобилось полчаса от силы. Я сижу больше, чем полчаса, – и ничего не происходит. Складки плаща Девы Марии не подают никаких признаков жизни, и даже веки не дрожат. А ведь я сама видела это…
Или мне только казалось?..
Я вытянула ноги и нагнула голову – угол зрения слегка изменился, и кроваво-красная заколка на плаще Девы Марии вдруг приблизилась ко мне: я явственно увидела монограмму Лукаса Устрицы. Теперь заколка действительно напоминала моллюска. Живого моллюска, лежащего в какой-нибудь океанской впадине. Боясь нарушить это хрупкое равновесие между мной и картиной, я перевела взгляд выше, на лицо девушки. Нет, оно не было живым, но казалось живым. Только теперь я по-настоящему оценила силу Лукаса Устрицы. Все это время я стояла у двери, и мне даже в голову не приходило, что она не заперта. А теперь я лишь легонько толкнула ее – и она поддалась. Обрывки мыслей и образов толпой носились в моей в одночасье опустевшей голове. Девушка с портрета любила Лукаса Устрицу, и дело не в том, что модели всегда любят художников, всегда хотят любить их. Она любила его самой обыкновенной земной любовью, не очень выразительной, не очень выигрышной и не слишком красивой. И она была мертва, когда Лукас нарисовал ее. Это не просто прекрасное лицо – это прекрасное мертвое лицо. Оно совершенно, а совершенной бывает только смерть… Быкадоров и Леха тоже стремились к совершенству – только для того, чтобы соответствовать своей совершенной мертвой партнерше.
