Я все еще не меняла угол .зрения. Я бродила по картине, как бродят туристы по незнакомому городу, – неторопливо и обстоятельно, фотографируясь на центральной площади с фонтанами на заднем плане и голубями на плечах. Легкий озноб, пустота внутри – и больше ничего. Никаких отклонений, никаких патологий.
Экскурсия завершилась, и я вышла из незнакомого города живой и невредимой. Отягощенной лишь знанием о совершенстве смерти. Это обязательно всплывет, когда я сдам свои туристические фотографии в проявку. Нужно еще раз поменять угол зрения – быть может, меня ждет еще один город…
…Меня разбудил настойчивый стук в дверь: колотили обоими кулаками. Это мог быть только Лавруха. Я тряхнула головой, приходя в себя. В комнату вовсю било солнце, на полу горела лампа, а невинная доска так никуда и не сдвинулась с места. Неужели я сладко проспала всю ночь перед портретом, убившим троих человек? Что ж, если Дева Мария и убийца, то сегодня ночью она явно взяла отгул по семейным обстоятельствам.
Стук в дверь становился просто неприличным. Я с трудом встала с кресла и потянула затекшие мышцы. И отправилась открывать.
На пороге стоял Лавруха. Он был явно навеселе.
– Который час? – зевая, спросила я.
– Восьмой. Ты что, с ума сошла? К телефону не подходишь, к двери тоже.
– Мог бы сам открыть. У тебя же есть ключ.
– Постеснялся. А вдруг ты не одна, а с каким-нибудь бизнесменом… Собирайся.
– Куда?
– Забыла разве? Мы же провожаем голландца. Самолет через полтора часа.
– Я тебе вчера звонила. Где ты был?
– У Херри. Устроили отвальную, так что мало не показалось. Он сейчас внизу околачивается.
– А почему вместе с тобой не поднялся? – я отправилась в ванную, наскоро вычистила зубы и обдала холодной водой лицо.
– Его тошнит. Пристроил беднягу в подворотне. Он блаженный, Кэт. Из тех блаженных, которых хочется распять перед центральным входом в Эрмитаж.
– Как вы меня достали. Оба! – вздохнула я.
– Вчера он ездил к твоему покойному женишку, – понизив голос, сообщил Лавруха. – Хотел поговорить о картине с его мамашей.
– Бестактный человек. И что мамаша?
– Выгнала в шею. Сказала, что не хочет иметь дело ни с ним, ни с картиной… Я взяла Лавруху за руку.
– Ты будешь смеяться, Лаврентий… Идем, кое-что тебе покажу.
Я почти силой втолкнула Лавруху в комнату.
– Мы опаздываем на регистрацию, а ты со своими фокусами… – Лавруха осекся на полуслове и уставился на картину. Таким потрясенным я не видела его еще никогда. – Это что такое?
– Наша картина, – просто сказала я. – Наш миллион долларов. Плюс те деньги, которые мы еще должны получить. Так что поздравляю.
Лавруха прошелся по комнате, хрустя пальцами. Потом открыл рот и снова закрыл его.
– Что, дар речи потерял?
– Почему она снова здесь? – спросил он.
– Так получилось.
– Ты что… Ты опять ее умыкнула?
– Нет. Мне ее вернула Агнесса Львовна. Мать Лехи.
– Но это… Это невозможно!
– Возможно, как видишь. А все потому, что Дева Мария похожа на меня. И еще потому, что картина виновата в смерти ее сына. Так что нам ее вернули.
– Вернули миллион долларов? Она хотя бы знает, сколько стоит эта доска?
– Утверждает, что знает. Но ей плевать на деньги. Что будем делать, Лавруха?
Лавруха упал в кресло и потер ладонями виски.
– Давай не сейчас, Кэт. Сейчас я просто не в состоянии сказать тебе что-нибудь вразумительное. Мы должны от нее избавиться.
– Интересно, каким образом? Выбросить в мусоропровод?
– Мне все это не нравится… – он подошел к картине и уперся в нее ладонями. – Поехали, а то несчастный Херри действительно опоздает на самолет…
– А картина?
– Оставим ее здесь.
– Я не могу оставить ее здесь… Ты же понимаешь. А вдруг ее украдут? Вдруг уже кто-то знает…
– Ну и слава богу. Вор у вора дубинку украл, а честные люди радуются… Поехали, Кэт.
Я заметалась по дому. Моя простодушная квартира вовсе не предполагала никаких тайников, сливной бачок и антресоли – не в счет. Наконец место было найдено: я аккуратно уложила «Всадников» на самое дно шкафа. Сейчас мы едем провожать Херри-боя, а там – будь что будет…
Уже на лестнице я попросила Лавруху ничего не говорить Херри-бою о картине.
– Не хочешь порадовать парня напоследок? – осклабился Снегирь.
– А ты хочешь, чтобы он никогда отсюда не уехал? Чтобы остался здесь и действовал нам на нервы?
– Тогда просто отдай ему эту картину. Свои бабки мы сорвали, чего уж мелочиться? Преподнеси как дар дружественной Голландии от дружественной России. Прямо сейчас и отдай.
– Совсем с ума сошел! Такие картины так просто не отдаются…
– Кто бы говорил! Тебе-то она вообще бесплатно досталась.
– Не мне, а нам.
– Мне, нам… Какая разница. Мы свое получили…
– Это же историческая ценность… А по таможенным правилам вообще нельзя вывозить из страны вещь, если ей больше ста лет… Только в исключительных случаях…
– Это и есть исключительный случай.
