От слова «смазка» у меня нехило так загорелось в горле, картинка течной попки омеги нарисовалась настолько ярко и реалистично, что я едва удержался от того, чтобы, заломив Джою руки, не запустить ладонь ему в штаны и не проверить своим пальцем, много ли там или не много… В моём воображении омега уселся прямо на грязный мусорный ящик, вертясь и елозя, стащил с себя, с одной ноги, узенькие брючки, задрал голую ногу на ручку стоп-крана и схватился поверх своих плеч за выступающие резиновые уплотнители окна. «Давай, Карен, еби. А то я сдохну!» Перед глазами всё ещё стояло самое соблазнительное видение раскрытого истекающего смазкой омеги, его пульсирующего разбухшего сфинктера, но невероятные для Джоя слова отрезвили меня, а доверчивые детские фиолетовые глаза заставили вырваться из мира альфы в гоне в мир курьера Карена Лозбуда, выполняющего сложную, важную работу. И пусть хоть весь мир перевернётся, пусть этот грёбаный поезд сойдёт с рельсов, пусть наступит конец света, пусть придётся отравиться чёртовыми кондоровскими пилюлями или отрезать самому себе член, но я сделаю это — доставлю Джоя Индмана в Северный Порт, к его хозяину, к его альфе. Я сделаю так, как он хочет.
=7=
Мы стояли и смотрели в окно. Мимо пробегали тусклые фонари, заснеженные деревья, иногда плохо освещённые платформы. По ногам немилосердно дуло, железный пол тамбура грохотал и вибрировал. Я несколько раз порывался закурить, только с пятой или шестой попытки Джой с раздражением закатил глаза и разрешающе кивнул, издав возмущённое фырканье. Я перешёл к двери, так дым от раскуренной сигареты уносило сквозняком. Поезд уже давно выбрался за город, но никак не набирал ход, тащился еле-еле, притормаживая, казалось, у каждого столба. За кромкой раскидистых придорожных кустов проглядывали едва припорошенные снегом поля, светившиеся в синих сумерках каким-то нереально голубым люминесцентным сиянием, за ними то тут, то там мелькали крыши роскошных особняков за каменными высокими заборами. Эти, не дома даже, а целые поместья, были освещены так ярко и нарядно, что в придорожной темноте, едва разбавляемой слабенькими редкими фонарями, казались волшебными замками, наполненными колдовством, всякими диковинками, населёнными принцами и принцессами. Моя принцесса, между тем, зябко ёжилась, спрятав руки в карманы короткого пальто, и пританцовывала.
— Пойду в туалет, — смущённо опустил Джой глаза и взялся за дверную ручку. В этот момент из другого вагона зашёл пожилой мужчина, немного отодвинул Джоя, желая быстрее пройти. Уже заходя в наш вагон, он вдруг остановился и резко обернулся.
— Ничего себе! — присвистнул и сделал шаг к Джою. Тот непроизвольно спрятался за моё плечо. — А! — протянул мужчина разочаровано. — Так ты, сладкий, не один? Ну ладно, это меняет дело. Ну и нравы нынче пошли! — раздалось из коридора его ворчание. — Течные омеги разгуливают, где хотят и ищут приключений на свои задницы. В наше время течных вообще под замками держали. Э-э-эх…
Я поймал панический взгляд Джоя.
— Я что, пахну? — голос омеги дрожал, глаза округлились.
— Я не знаю! — зло выплюнул я и мысленно проклял и самого Джоя со всеми его проблемами и проданной девственностью, и благодетеля Бэджера, подсуропившего мне такую нехилую работёнку, и даже своих родителей, произведших меня на свет не бетой или девчонкой, а, блин, альфой! Вот, счастье то!
Договориться с проводником удалось, но он сказал, что раньше, чем через четыре часа нас в своё купе не пустит, надо ждать, когда начальник поезда пройдёт с последней проверкой. Ну ладно, подождём, пожал я плечами и сунул в нагрудный карман его форменного пиджака купюру.
Пока мы устраивались на ночлег, выслушали ещё целую лекцию от господина Харви о том, что поступили крайне беспечно, отправившись в путешествие в такой сложный период жизни омеги. Только погасший в вагоне свет заставил пожилого болтуна замолчать, укрыться одеялом с головой и оглушить половину пассажиров смачным замысловатым храпом.
Я лежал на своей полке и старался ни о чём не думать. Это было не очень-то легко, учитывая, что на полке напротив ворочался мой Джой. Мой? Ну да, пока я ещё имею формальное право называть своего омежку именно так. Своего? Господи, что за паскудная жизнь?
Я не заметил, как задремал, кутая голову в куртку — сквозило в окно нещадно, пластиковая шторка не помогала. Проснулся от того, что кто-то меня дёргал за рукав.
— Карен, — шептал Джой, — Карен, я дико замёрз. Просто ужасно. За-а-амёрз-з-з! Не знаю, что делать. Я, наверное, заболел.
— Закутайся поплотнее, сейчас дам тебе своё одеяло, — я передал Джою колючее толстое одеяло, сам свернулся калачиком.
Примерно через десять минут услышал его жалобный, но требовательный голосок:
— Мне холодно, чёрт побери! Сделай мне грелку. Я помру в этом холодильнике!
— Откуда грелку? Вон печка топится, не так уж и холодно тут, давай принесу тебе чаю горячего.
Передавая Джою стакан обжигающего кипятка, я почувствовал, что его пальцы просто ледяные. Сунул руку ему под одеяло, пощупал ноги, даже сквозь носки ощутил их холод.
