Я бросил в него свою куртку, кажется, больно задел пряжкой по лицу. Джой всхлипнул и отвернулся, схватил подушку, подложил её под живот и скрючился на спальной полке. По купе разлился такой насыщенный запах эструса, что я чуть не упал — в глазах потемнело. Заметил, что брюки Джоя промокли и придавил себе палец ручкой двери, свернув её до упора. Боли не почувствовал, только с удивлением, подняв онемевшую руку, увидел, как стекает на пол кровь. Чтобы не пугать поскуливающего, зажавшегося омегу, ринулся в коридор. Долго возился с замком, на пороге грудь в грудь столкнулся с лысым альфой, за его спиной, толкаясь, маячили шесть или семь возбуждённых мужчин. Я еле успел запереть дверь, с трудом вытолкав подставленную в щель ногу.
Глаза Джоя светились паникой. Пронзительным отчаянием. Кажется, от страха он пришёл в себя, его желание поумерилось. Он кусал губы и шептал быстро:
— Карен, миленький, не отдавай меня им. Прошу тебя, только не отдавай. Я не знаю, как это вышло. Но если меня испортят, то я никому не буду нужен, огромная неустойка, меня просто выкинут на помойку. Мне нельзя. У меня Дин и папа, и отец в тюрьме. Он хотел убить тех насильников Дина, а Дин в больнице, и папа тоже. Они без меня пропадут. Мне очень нужны эти деньги. Я столько держался, всё мечтал, как заработаю. А как заработать такую сумму? Я не хочу в бордель. Да. Чёрт с ним, я бы и в бордель пошёл, но умные люди подсказали: там денег не заработаешь, одни болезни. Мне очень нужны эти деньги, я не имею права, я… я… — Джой соскользнул на пол, встал на колени и вцепился в мою штанину, заглядывая в глаза.
Я не мог пошевелиться.
— Ты понимаешь, что я тебя сейчас возьму? — прорычал я хрипло.
Джой испуганно отпрянул, но тут же снова прилип к моим ногам.
— Мне всё равно! Я знаю, что мне нельзя! Но я очень хочу! Тебя, их, мне всё равно! Горит всё, болит, у-у-у! — в буквальном смысле завыл омега и чуть ли не забился под лавку.
— Их?! — выдернул я его, рывком поставил на ноги. Джой обмяк в моих руках тряпичной куклой, ткнулся носом мне в грудь, осел, подался вперёд бёдрами.
— Тебя хочу, — выдохнул слабо и тихо, — тебя. Не отдавай меня, Карен, прошу.
Конечно, не отдам! Милый, любимый Джой! Мой Джой. Никому и никогда тебя не отдам! Ни этим распалённым самцам, ни тому, кто тебя купил. Никому! Привезу домой, напою молоком, вымою в тёплой ванне, буду делать для тебя всё, что захочешь. Заработаю много денег для тебя, родим с тобой малышей, всё наладится, всё устроится.
Джой поднял глаза, полные слёз.
— Я очень тебя хочу, но мне нельзя. Нам нельзя, ты понимаешь?
Это его «нам» наполнило грудь одновременно несказанным счастьем и непередаваемым отчаянием.
В дверь купе постучали. Сначала деликатно, потом начали дёргать ручку, громыхать по пластиковой обшивке чем-то тяжёлым.
— Они выломают дверь? — Джой спросил это удивительно спокойным тоном, только губы его при этом сильно дрожали.
— Она, вроде, крепкая.
В замке послышался скрежет металла: похоже, взламывали ножом.
— Раздевайся, — приказал я.
Джой отпрыгнул и забился в угол. Я схватил его, выворачивая царапающиеся пальцы, придавил к столику, прижался к омежке своим горячим стояком. Тот всхлипнул жалобно и раздвинул ноги. Вот блядь! Я от его запаха просто терял голову, держался только потому, что в мыслях билось тяжёлым молотом: «Если ты трахнешь его, то всё пропало! Всё пропало! Всё пропало!» Что именно пропало, я вряд ли мог сформулировать, но чётко понимал, отпусти я сейчас своего внутреннего зверя на свободу — и всему придёт конец, за горячим удовлетворением, о котором грезилось все эти месяцы, которое острым колом сейчас пронзало всё моё тело, последует что-то страшное, непоправимое, в первую очередь для Джоя. Для моего Джоя. Стало быть, Карен Лозбуд будет держаться. Как? Не знаю. Но не притронусь к омеге. Как? Забуду, что я альфа. И что люблю его. Как? Не знаю, лучше умру!
Колёса поезда оглушительно стучали, сердце моё билось ещё громче, в висках пульсировала боль. Джой быстро стащил с себя одежду. А колёса стучали. Он остался совершенно голый, невероятно красивый, завернулся в простыню, которая тут же промокла на его ногах. Столько смазки я не видел никогда в жизни. Мой омега был готов к спариванию, к своей первой случке. А колёса стучали. И моё сердце вторило им. Я успел заметить, что кожа Джоя светилась каким-то внутренним светом, мягким, но пронзительным. А фиолетовый взгляд из-под длинных влажных ресниц умолял: «Возьми меня, я твой! Я теку для тебя!» И тут же отталкивал: «Пощади! Не смей!»
