Джой напрягся так, будто вмиг окаменел: его распалённое тело требовало спайки. Но на пальцах не набухнет кнот. Омега продолжал, поскуливая, подаваться на мою руку, пока, отчаянно задрожав, не кончил мощной судорожной волной, одновременно громко протяжно вскрикнув, очень глубоко насадившись на меня и выплеснувшись из члена белёсой ароматной жидкостью. В этот момент дверь за моей спиной бухнула, раздался шум многих низких голосов, в купе ворвались голодные альфы. Я спиной почувствовал их горячее мерзкое дыхание, плотскую жажду, сумасшествие самцов в охоте.
=9=
Секунда — и я изо всех сил втиснулся в Джоя, рукой отворачивая свой член от его дырочки, скрежеща зубами, рыча и матерясь. Джой из-под меня в ужасе уставился на толпу самцов, заполнивших тесное купе. Что я кричал им, не помню. Помню только, что сорвал горло и, похоже, придумал парочку новых нецензурных выражений. А ещё помню: сильно выворачивал себе яйца, чтобы не войти в омегу, боль затмевала сознание. Я, кажется, кончал от неё, или мне это мерещилось. На пол лилась смазка и сперма. Запахов я больше не различал, даже вони голодных альф. Они вдруг резко исчезли из поля моего зрения. Только что я, вертя головой, видел сквозь мутную пелену их искажённые яростным желанием рожи, горящие страшным блеском глаза, перекошенные рты — и вот купе опустело… омега подо мной не дышал.
Я тяжело отвалился от него и принялся что есть мочи дубасить по двери купе. Кулаками, разбивая их в кровь, ногами. Бешенство зашкаливало. Пластик в старых вагонах был что надо — только пара трещин и вмятин. Я набросил на Джоя простыню, отлепил его от столика, подхватил, уложил на спальное место. Джой, казалось, не подавал признаков жизни. Я сам завернулся в одеяло и обнял омегу. Так мы лежали долго. Наверное, вечность. Я знал, что он жив, только потому, что не мог разжать его кулачок, намертво сжавший мой палец…
Проводник устроил мне разнос, шипел, плевался, говорил, что вечно страдает из-за собственной доброты. Но я лениво протянул несколько купюр, и его ворчание потеряло объект приложения: он теперь сокрушался и стенал, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Мы сейчас уйдём. Дайте нам десять минут привести себя в порядок, — я подтолкнул проводника к двери, тот запричитал, а кто, мол, приведёт в порядок раскуроченную дверь, кто станет отмывать всю эту гадость, кто объяснит начальнику поезда, что за безобразия творились тут, кто не будет вызывать полицию… Я отдал ему всё, что было в бумажнике, за исключением какой-то мелочи, и бдительный борец за нравственность и порядок на железнодорожном транспорте исчез.
— Они ушли, потому что почувствовали нашу случку? Да, Карен? — Голос Джоя слышался, будто через вату. Двигаться было неловко: мышцы от многочасового непрекращающегося напряжения одолевал тремор, я не чувствовал возбуждения, только с удивлением понимал, что оно само собою держит член в поднятом состоянии, а все жилы на теле натягивает струнами. Ещё немного — и я разорвусь, лопну, разлечусь на куски, просто не выдержу и сам этого не замечу. Отключусь, сломаюсь. Интересно, сколько ещё смогу держаться? Наверное, вечность. Недюжее терпение и бессознательное отношение к собственному телу — привычное ощущение, уносящее меня всё дальше и дальше от реальности. Кино. Мне крутят кинофильм про какого-то героического или отмороженного альфу, сказку, сочинённую сценаристом в бреду или в стойкой ненависти к этому полу человечества…
— Кажется, да. — «Я могу шевелить языком и выдавать членораздельные звуки? Могу смотреть на омегу? Так вот просто вращать глазами, в которые будто толчёное стекло насыпали, раскрывать рот, двигаться? Могу находиться рядом с ним и вести непринуждённую беседу? Пиздец!» — Мы… вроде… как стояли в замке. Внешне было очень похоже. Аромат удовлетворения, моей спермы — альфы решили, что у нас всё на мази, а претендовать на парного омегу станут только беспредельщики или умалишённые. Мой запах их испугал или просто отрезвил. Всё закончилось, Джой.
— Не уверен. Быстрее бы уже приехать. Меня отпустило немного, но я чувствую, что скоро… снова захочу. Чёртова течка! Будь она проклята!
— Не говори так. Не смей. Ты — сокровище. А твоя течка — самое лучшее, что может быть. Всё остальное неважно.
— Сокровище?! Ты дурак? Ты не хрена не понимаешь в сокровищах!
— Я… понимаю… И я… тебя люблю. Но это неважно. Не придавай моим словам никакого значения. Сказал просто потому, что… устал, голова не варит, мелю без удержу. С тобой всё будет хорошо. И вообще всё будет хорошо.
— Правда? — оливковый взгляд пронзил моё переполненное тягучей болью сердце. Что «правда», мой мальчик, то, что я тебя люблю или то, что всё будет хорошо?
— Правда.
К счастью, поезд задержался всего на час: перед Северным Портом замело пути, но дорожные службы быстро устранили препятствие.
