Что ж, выбора не было. Митя подумал, что если полезет туда, то наверняка сломает лодыжку. Он просто останется там навсегда и умрет. Вспомнилось, как он пытался спуститься в совсем не глубокий овраг на границе и как ему стало страшно и пришлось обделывать свои дела на обочине. Это же надо так глупо погибнуть! Кряхтя, Митя медленно стал ползти вниз, хватаясь за хлипкие кустики. Но с первым же шагом подошва предательски соскользнула, Митя подался вперед и упал. Оля издала писк, а Митя покатился вниз колобком, но, к счастью, не успев разогнаться, увяз в кустах. Его что-то кольнуло в ногу, и Митя подумал, что это змея. Он начал вертеться, беспомощно молотя по траве руками. Парень отложил мандарины и помог Мите встать.
Тот был в грязи и дышал тяжело и хрипло. Парень старался не улыбаться. Дождавшись, пока Митя оправится, он протянул ему горсть мандаринов и, поддерживая за локоть, помог забраться наверх. За все время он не проронил ни слова: возможно, парень был глухонемым. Его лицо и лицо спутницы, для которой он рвал мандарины, ничего не выражали, но все же было понятно, что, отойдя на какое-то расстояние, они будут смеяться, обсуждая падение в грязь толстого нелепого Мити, вообразившего себя кем-то вроде Тарзана.
Митя и Оля присели на лавочку с видом на пальмы и море. Вокруг нарезал круги дед в «Ниве» без бампера. То ли сторож, то ли какой-то подсобный рабочий. Идеальное место работы, идеальный рабочий день: смотришь, катаешься. Грязь на одежде Мити сохла достаточно быстро. Подождав немного, он стал соскребать с куртки куски. Митя слегка волновался, полагая, что в таком виде его не пустят в маршрутку и уж тем более в такси и придется добираться обратно не пойми как, своим ходом. Оля ела крошечные мандарины по одной дольке.
– Кислые, – говорила она, продолжая есть. – Слишком кислые. Но ничего.
Они помолчали немного, прислушиваясь к тарахтению старого двигателя «Нивы». В этом беспокойном звуке было что-то от речи нервного человека, и казалось, что двигатель вот-вот перейдет на грузинский язык.
– Ну и жизнь, конечно, – со вздохом сказала Оля.
Митя не понял, к чему относилась реплика: к этому виду, Митиному падению, его бытовым условиям, к глобальной ситуации или каким-то фундаментальным основам реальности. Но уточнять не стал. Он продолжал отскребать грязь.
– Как там в Москве? – спросил он.
– Вообще-то неплохо. В нашем «ВкусВилле» теперь есть аквариум с живыми устрицами. Сто девяносто рублей штука. И еще по дороге к метро открыли кафе с верандой. Действует акция: третье просекко в подарок. Целыми днями только об этом и думаю: просекко и устрицы. В прошлый понедельник даже решила: на хрен работу! Как говорится, пусть весь мир подождет. Бери от жизни все, правильно ведь? Мало ли что нам готовит завтрашний день. В любой момент же все может закончиться.
– И что же, пошла пить просекко вместо работы?
– Нет, они были закрыты. А у тебя получается жить одним днем? Случается что-нибудь интересное, яркое?
– Нет.
– Жаль.
– А у тебя?
– Издеваешься? Пашу как лошадь, как и всегда.
Они еще помолчали. Сделав очередной круг на «Ниве», дед заглох на подъеме.
– Ну и когда это все закончится? – спросила Оля, посмотрев Мите в глаза.
– Что? Спецоперация?
– Твой детский сад. Или кризис среднего возраста. Как лучше назвать?
Митя взглянул на Олю выпученными глазами. Он не понимал, но в то же время слегка понимал. Она с расстановкой сказала:
– Люди. Живут. Нормально.
Она доела очередной мандарин, принялась за следующий. Уже штук пять съела. Митя молчал, но Оля заговорила с внезапной горячностью, как будто перебивая его:
– Да кому ты там нужен в окопе, сорокалетний мужик со слабым кишечником. Ты ведь даже не знаешь, с какой стороны брать ружье.
В первые недели с начала спецоперации Митя просто слонялся по комнате и как-то странно постанывал. Не всегда находил силы даже на чистку зубов. Это сломило его, разрушило до основания, и, как он сейчас думал, эмиграция была только вопросом времени. Объявление о мобилизации стало формальным поводом, разумеется: ведь он не боялся призыва, то есть прямой физической угрозы лично себе он (вроде) не чувствовал. Митя искренне верил (он даже подумал так о себе – «я искренне верю»), что речь шла об экзистенциальных причинах. У него отняли его страну, историю, вообще почву. А Оля всегда была флегматичной. Но в те ужасные первые недели в ее спокойствии, может и напускном, Митя почувствовал что-то не очень здоровое. «Может, она аутистка?» – подумывал он. А сейчас, на скамейке, мелькнула осторожная мысль: может, Оля права? Есть наша частная жизнь, и есть абстракции, ради которых ее не стоит коверкать? От этой мысли Митя почувствовал слабость. Нет, конечно же. Какая подлая мысль.
Митя продолжал отскребать грязь. Сперва отчищал ее куском древесной коры, но выходило не очень, и он стал отскабливать ее пальцами, загоняя грязь глубоко под ногти.
