– Ведь точно так же было с коронавирусом, – продолжала Оля чуть тише (мимо прошла группа грузинских старушек). – Вспомни этот так называемый локдаун. Когда на улице дождь и вообще плохая погода, мы сидим дома, играем в игру «Карантин»: типа на улице постапокалипсис и повсюду «зараженные». А когда солнечно и тепло, карантин отменяется: забываем про маски и едем гулять. И вот сейчас точно так же: ты играешь в белого эмигранта. Шинель, усы накладные: «Ах, Россия». Тебе же почти сорок лет!
– Ты какая-то просто непрошибаемая, – процедил Митя, почувствовав, как в нем поднимается злоба. Он сделал несколько вдохов и выдохов, а потом сообщил: – Наша жизнь уже кончена. Какие, блин, устрицы. Ты это, наверное, до последнего не поймешь. Как в том меме: «Смотри, это что, ядерный гриб?» – «Не знаю, я не интересуюсь политикой».
– В каком еще меме? О чем ты вообще?
Митя хотел бы ей объяснить. Но на языке вертелись чьи-то чужие формулировки. В воображении возникали картины смерти и разрушения, растиражированные мировыми СМИ. Кошмар, с которым невозможно смириться. Все родные, привычные вещи отравлены этим ядом. Они ему больше не принадлежат, и он не принадлежит им, все украдено, опорочено. Это неотменимо, неотвратимо. Родины больше нет. Он знал, что эти слова были правильными, но всей правды не отражали. И если бы Митя их произнес, они прозвучали бы немного фальшиво. За ними скрывалось и что-то еще, что-то личное, сущностно важное для Мити, но ускользавшее от определений.
Оля распутала волосы, опять собрала их в хвост. Ироническая улыбка как будто бы приросла к ее лицу. Мимо пролетела неизвестная крупная птица и издала недовольный крик.
– Ты тут, наверное, документалками про ближневосточные деспотии обсмотрелся. Но я-то тебя знаю. Знаю, что ты просто упертый и просто трус. Боишься признать ошибку и показаться смешным. С таким пафосом уезжал, столько бабок потратил на самолет в сраный Владикавказ, смешно вспомнить. Знаешь, что тебе реально мешает вернуться домой? Ты боишься взглянуть в лицо российскому пограничнику. Боишься неудобных вопросов. Боишься, что тебя засмеет Игорь и, может, кто-то еще. Просто боишься показаться смешным и поэтому решил сломать жизнь и себе, и мне. Таковы мужчины. Ведь я права, Черный Плащ? Мой одинокий герой, летящий на крыльях ночи?
«Не знал, что Оля видела “Черный Плащ”», – мельком подумал Митя и покачал головой. Не верилось, что Оля способна говорить так жестоко. Теперь ее слова звучали не зло, а насмешливо-безразлично.
Здесь, на вершине мира, среди этой почти нестерпимой красоты, слушая Олю, Митя чувствовал себя в китайском аду, где грешники живут под стеклянным потолком и наблюдают, как ангелы и праведники наверху купаются в божественной неге. А их самих тем временем насаживают на какое-нибудь шипастое колесо, чтобы потом толкнуть с горки.
Митя попытался перевести разговор, но Оля не унималась.
– Между нами есть разница. Я как сорняк: расту через асфальт и питаюсь окурками. А ты нежный тепличный цветочек, который по будильнику поливают специальной водой. Ты тут даже не виноват.
– Я понимаю, что, может, такие, как я, в Спарте б не выжили…
– В Спарте? Ты бы не выжил нигде, никогда.
У Мити сдавило грудь, на сердце как будто легла плита, лицо налилось тяжестью. Митя чувствовал, что от него не зависит вообще ничего. Все решения заложены гороскопом, расположением звезд в минуту его рождения. Он не несет ответственности ни за одно свое решение. Он не должен противиться силе звезд.
Оля вздохнула и сообщила, что хочет поесть. Больше они к этой теме не возвращались, и оба старательно делали вид, что ничего не случилось. Как будто этот приступ жестокой откровенности произошел не по-настоящему. Все, что происходит в ботаническом саду, остается там же.
Они ужинали в ресторане на набережной. Места возле печки были заняты, и пришлось сесть в холодном углу. Они пили чай с лимоном. Тряслись ставни, море пенилось, бушевало, издавало утробное бормотание. Древние люди в такие моменты, наверное, начинали переживать. Они бы уже торопились в храм, чтобы совершить жертвоприношения. Громко отхлебнув чай, Оля сказала:
– Читала, в этом вашем Тбилиси уже все живут в секс-коммунах. Все спят со всеми, без обязательств. У каждого по три-пять партнеров.
Митя только пожал плечами. Он слышал об оргиях, разврате в стиле Древнего Рима, который практиковался среди релокантов. Но эти сведения существовали на уровне мифа. В Тбилиси у него был только один приятель – писатель, который жил с девушкой и собакой. Скучные домоседы, они тихо спивались друг с другом наедине – по крайней мере, такое впечатление было со стороны.
– Ничего не знаю про секс-коммуны. – Оле принесли запеченную рыбу, и она принялась кромсать ее вилкой и ножом. – Но я тут случайно заглянула в твой телефон, хотела посмотреть время, а там какой-то мужик тебе присылает дикпик. Что это значит?
Митя слегка растерялся. Он так и не рассказал Оле о новой работе. Впрочем, она и не интересовалась. Как будто забыв (а может, и в самом деле забыв) об этом вопросе, она продолжала:
