Когда я наконец вошел в загон, ухмылявшиеся грумы выпустили на меня не лань, а красного оленя, самого крупного из всех, возможно, вожака, с мощными разветвленными рогами, покрытыми мхом, как у древних деревьев. Все десять острых рогов, подобно кинжалам, были направлены на меня, их окраска напоминала цвет крови.
Животное неспешно трусило ко мне, размером олень напоминал лошадь. Сердце замерло у меня в груди, а руки сжали копье. Я держал свое оружие над правым плечом, словно собирался его бросить, слегка наклонив острие вниз – именно такую позу я принимал, когда забивал животных мясницким топором.
Слишком поздно мне пришло в голову, что в тех случаях, когда мне приходилось забивать корову, ее держали несколько дюжих подмастерьев.
– Вот так, Человек-Пудинг! – закричал лордик. – Теперь ты заработаешь свои деньги! – Его голос был полон самодовольства, многие рассмеялись.
В загоне сильно пахло кровью и возбужденными оленями-самцами. Каким-то образом мне удалось заставить себя двигаться, и я, скользя по земле, направился навстречу оленю. Мне не удавалось успокоить дыхание, не хватало воздуха. Голова начала кружиться. Я попытался оценить расстояние между наконечником копья и лбом оленя.
Когда самец атаковал, он застал меня врасплох – олень бросился на меня, не опуская головы, прыгнул, опираясь на задние ноги, собираясь ударить меня передними копытами. Я так удивился, что не воспользовался шансом нанести ему удар в горло, а к тому моменту, когда эта мысль пришла мне в голову, было слишком поздно – копыта отбросили копье. Я со всех ног, волоча за собой оружие, побежал в сторону, под смех лордика и его сторонников.
Однако мне удалось взять себя в руки, и я снова поднял копье. Сердце отчаянно колотилось о ребра, и я крепко сжал ясеневое древко, чтобы унять дрожь. Глаза животного следили за мной, но олень не мог быстро развернуться только на задних ногах, чтобы вновь атаковать, поэтому опустился на все четыре и взревел. За оленем я видел лица зрителей, королева сохраняла неизменное спокойствие, в глазах Флории загорелся интерес, герцогиня побледнела от страха.
Боевой клич оленя смолк, и по загону прокатилось эхо. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга с расстояния в пять ярдов, затем огромный самец опустил голову и снова атаковал.
Я зафиксировал цель и бросился вперед, вложив всю свою силу и вес в выпад.
Удар отбросил меня назад на шесть или десять футов. У меня невольно щелкнули зубы, перед глазами все стало расплываться, но я сумел удержать копье в руках, и мне потребовалось одна или две секунды, чтобы прийти в себя и понять, что с копья капает кровь, а огромный самец упал на землю – во лбу у него зияла треугольная дыра.
Раздались приветственные крики. Неожиданно я почувствовал слабость в коленях, и мне пришлось опереться на копье, чтобы восстановить дыхание. Потом на меня накатила волна триумфального ощущения победы и радости, и я поднял руку, принимая восторженный рев толпы.
Затем я вернул копье джентльмену, одолжившему его мне, и принял поздравления остальных. Никто прежде не видел, чтобы кто-то убил оленя именно таким способом, и они посчитали мой удар новинкой.
– Как вы назовете ваш удар? – спросил один из джентльменов.
– Я и не знал, что у него есть имя, – ответил я.
–
Наконец мне удалось вернуться к своей лошади, которую держал один из грумов Раундсилверов. К ее светлости присоединился герцог, бросивший на меня оценивающий взгляд. Похоже, мне удалось его удивить. Я принял от герцогини кошелек с двадцатью империалами.
– У меня такое ощущение, что я их заработал, – заявил я и улыбнулся, и моя улыбка стала еще шире, когда я заметил, что их светлости смотрят на меня с одинаковым выражением, нахмурив брови и с тревогой поджав губы.
– Квиллифер, – сказала герцогиня, – вы должны обещать мне, что больше никогда не станете так поступать.
Я рассмеялся:
– Такое обещание дать совсем не трудно.
Однако голубые глаза ее светлости оставались холодными, точно осколки льда.
– Тогда я жду ваше обещание, – сказала она.
Меня удивил ее суровый тон. Она была такой милостивой и доброй ко мне, что я никогда не смотрел на нее как на женщину высокого происхождения, родственницу королевы, рожденную повелевать. То, что я возвышался над ней и мы были одного возраста, теперь уже не имело значения. Услышав ее слова, я выпрямил спину, сидя в седле, словно выполнял приказ. И все же, несмотря на суровость, я ощутил тревогу, которую она пережила – и герцог, как я надеялся, – когда я вступил в схватку с оленем. И эта тревога стала причиной, вынудившей герцогиню потребовать от меня клятвы.
Я снял шапочку и приложил ее к сердцу.
– Я повинуюсь, мадам, – сказал я. – И обещаю никогда не вступать в схватку с оленем без разрешения вашей милости.
– А я его не дам, – заявила герцогиня.
– Как пожелаете, – ответил я.
Ее взгляд смягчился.
– У вас есть дела здесь – и в Этельбайте, – сказала она. – Вы не имеете права рисковать жизнью.
Я надел шапочку:
