Мадам посмотрела на него безгранично устало.
— Если она не сможет выступать, то нам конец. На меня давно уже много кто точит зуб… все они ничем не лучше меня, но считают, что я прекрасно сгожусь на роль козла отпущения их грехов. Чтобы лишить меня всего, они ничего не пожалеют. Лили — единственная, кто сможет нам помочь.
— Но граф де Пассаван…
— Граф? — Мадам усмехнулась, падая в кресло. — Граф все равно что ветер. Его симпатии переменчивы, он любит тех, кому принадлежит успех здесь и сейчас. Сегодня Эжени, завтра Лили, послезавтра кто-нибудь еще… он обожает ощущать себя причастным к чужому триумфу, но неудачи не интересуют его ничуть. На его счет ты можешь не обольщаться.
Даниэль пожалел, что оставил в приемной трость — сейчас ему было почти жизненно необходимо сжать ее в руках, ощутить в ладони успокаивающий холодок серебра. Теперь глупо было отрицать свои опасения — Мадам только что подтвердила их, и Даниэль понял, что близок к панике.
— Что мы будем делать? — спросил он, с трудом проглотив распухший в горле ком. Мадам как будто вовсе не была способна чувствовать страх за собственное будущее — о чем-то размышляя, она поглядела на Даниэля испытующе, и он понял, что в ее сознании уже созревает некий план.
— Видит Бог, я не хотела этого, — мученически произнесла она, разрушая повисшую в зале тишину. — Но нам нужно привести Лили в чувство. Нужно, чтобы она нормально спала и перестала мучиться своей меланхолией. Ей станет лучше, и она сможет вернуться на сцену.
— Что вы предлагаете? — спросил Даниэль безжизненно. Ничего он не желал сильнее, чем того, чтобы Лили стало лучше; увидев за последние недели, что это возможно, он не задавал вопросов, боялся разрушить мираж, тронуть лишний раз то хрупкое и неверное, что вновь установилось между ними — а теперь, увидев это уничтоженным, не чувствовал ничего, кроме глухого и горького опустошения. Он даже не сразу понял, что именно Мадам извлекла из кармана платья, поставила рядом с ним на подлокотник дивана — небольшую склянку, полную густой жидкости, со свежей аптечной этикеткой.
— Лауданум, — сказала Мадам так, будто предмет беседы весьма мало ее беспокоил. — Лучшее успокоительное средство, что можно раздобыть. Конечно, могут быть неприятные сопутствующие эффекты, но если соблюдать дозировку…
— Она не станет это пить, — выдохнул Даниэль, шарахаясь от склянки так, будто это был отвратительный ядовитый паук. — Она не станет…
— Конечно, нет, если я ей предложу, — согласилась Мадам и уставилась на него немигающим взглядом. — Но ты… с твоих рук она выпьет все, что угодно.
Ее слова в первую секунду показались Даниэлю бессмысленным набором звуков. Он не хотел понимать их смысл — все его существо отрицало их, погребенное под тем инстинктом, что обычно мешает человеку вонзить нож себе в грудь или проглотить смертельную дозу яда. Будь Даниэль не так потрясен — возможно, он впал бы в ярость; но в тот момент он мог лишь смотреть на Мадам и мотать головой, как болванчик.
— Я не могу, — вырвалось у него глухо и надорванно, почти как рыдание. Мадам тут же оказалась рядом с ним — бледная, с яростно искаженным лицом, схватила его за плечо и даже легко ударила по щеке, стремясь привести в чувство.
— Не будь мальчишкой! От тебя зависит все!
— Нет, — повторил он с выражением человека, пытающегося ладонью остановить летящую в него пулю. — Должен быть другой способ.
— Другого способа нет! — припечатала Мадам, все больше бледнея. — Нас никто не пощадит, понимаешь ты это или нет?! Ты обесценишь все! Мы не можем потерять то, что приобрели ценой стольких жертв!
Упоминание о потерях, горестях и поражениях как будто потолкнуло его. Он вспомнил (причем ему потребовалось на это не более двух секунд) с необычайной ясностью все то, через что прошел и чему стал свидетелем за последние полтора года — от едкой, ломкой ухмылки Жюли до блеска короны Зидлера на голове Лили, от списков поступивших в Академию до хвалебных публикаций в богемной прессе, от болезненного падения к стремительному, кружащему голову подъему — и понял, что все это навалилось на него, как груженая камнями телега, в которую он впрягся и разогнал, сам не осознавая, что теперь бежит, чтобы сохранить свою жизнь, ведь остановить ее возможно лишь одним способом — остановиться самому, дать ей себя переехать, раздробить кости и размозжить череп, оставив лежать на земле бесформенной кровавой массой.
К этой, последней жертве Даниэль был еще не готов.
— Все окупится, — сказала Мадам, увидев, что он протягивает руку за зловещей склянкой, чтобы крепко сжать ее в кулаке. — Сейчас тебе может быть трудно, но потом… ты поймешь, что сделал правильный выбор.
— Любой выбор, как только мы его делаем — правильный, — ответил Даниэль без всякого выражения. — Другого просто не существует.
Кивнув, Мадам согласилась с ним, и он, не чуя под собой ног, направился наверх.
***
