— Что вы, вовсе нет! — откликнулась она, и Даниэль увидел, как крепче сжимаются ее руки вокруг вороха букетов, что ей приходилось держать. — Я не могу обмануть ваши ожидания, граф. Я приду.
— Прекрасно, прекрасно! — взвыл Пассаван и устремился прочь, увлекая Даниэля за собой; в холле, посреди суеты, царившей у гардеробной, они встретили Мадам, хоть и по обыкновению своему сдержанную, но тоже, как видно, впечатленную тем, что ей пришлось увидеть сегодняшним вечером.
— Я же говорила, — сказала она Даниэлю, дождавшись момента, когда Пассаван, повернувшийся к поднесшему его пальто лакею, не сможет их услышать, — она может все, если на то будет ее воля. Но эту волю нужно поддерживать…
Даниэль мог лишь только в очередной раз признать ее бесспорную правоту. Они вдвоем дождались Лили и сопроводили ее к экипажу; как с ней часто бывало последнее время, приступ всепоглощающей апатии у нее стремительно сменился столь же сильным приступом чувствительности, и она, самая не своя от переполняющей ее радости, звонко расцеловала Даниэля в обе щеки, а потом обняла и Мадам — и расцвела еще больше, когда та, ответив на объятие, коротко хлопнула ее по спине.
— До самого конца не думала, что получится! — объявила Лили со смехом, пытаясь убрать обратно в прическу выбившиеся из нее локоны. — Верите мне, я… почти ничего не помню! Как будто это было не со мной. Может, кто-то другой на моем месте…
— Не неси ерунды, — бросила Мадам добродушно, откидываясь на спинку сиденья и не отрывая от Лили мерцающего в полумраке взгляда. — Надеюсь, у тебя остались силы. Вечеринки у Пассавана так утомляют…
— Сколько угодно сил, мадам! — живо отозвалась Лили и, пользуясь скрывающей сиденье темнотой, крепко сжала руку Даниэля. Он содрогнулся всем телом, зная, что последует за этим, но не имея никакой возможности оказать сопротивление — и когда они вышли из экипажа у заведения, Лили будто случайно пропустила Мадам вперед, а сама, намертво вцепившись в локоть молодого человека, исступленно зашептала ему в самое ухо:
— У вас ведь есть еще? Дайте мне глоток…
— Перестань, — пробормотал он, почти паникуя, мысленно подсчитывая, сколько осталось во фляге, которую он теперь носил с собой, сопровождая Лили почти всюду — и понимая, что порция, рассчитанная на три дня, исчерпалась почти за один. — Ты и так принимаешь больше, чем следует. Сегодня перед спектаклем ты не должна была…
— Я волновалась! — воскликнула она с неподдельной обидой. — Вы прекрасно знаете, я волнуюсь перед выходом на сцену так, что коленки трясутся! А теперь мне надо ехать к графу и торчать у него битый час! Пожалуйста…
Они замерли на крыльце — вернее, это Лили остановила Даниэля и встала перед ним, не давая пройти, глядя ему в глаза одновременно возмущенно и умоляюще.
— Пожалуйста! — повторила она, вцепляясь в отвороты его сюртука. — Только сегодня! Мадам не узнает, обещаю!
Смиряясь, Даниэль извлек из кармана флягу, непослушными пальцами снял с горлышка отливающую золотом пробку. Он знал, что должен следить за тем, чтобы Лили не выпила больше уговоренного, но закрыл глаза, лишь догадываясь по донесшимся до него звукам, что она сделала не один глоток, а по меньшей мере три.
— Спасибо, — проговорила она, прежде чем долго, с чувством поцеловать его в губы; отстраняясь, Даниэль ощутил, как на языке его оседает густой, травянистый привкус опия.
Счастливая настолько, насколько человек в принципе может быть счастлив, Лили забежала в дом и скорее устремилась к себе — переодеться. Даниэль прошел в малый зал, на ходу пряча опустевшую флягу; от всей души он надеялся, что произошедшая на крыльце сцена прошла мимо зоркого взгляда Мадам, но уже спустя секунду его постигло осознание всей наивности этого предположения.
— Сколько она принимает?
Он обернулся. Мадам стояла за его спиной — недвижимая, как изваяние, сложившая на груди руки. Никуда не скрыться было ни от ее голоса, ни от ее взгляда, и Даниэль тяжело признал, внутренне готовясь к карающему удару, который последует за его словами:
— Сорок капель в день. Иногда пятьдесят.
— Много, — отрезала Мадам. — Это слишком много. Впрочем… — ее голос смягчился, и в глазах появилось задумчивое выражение, будто она пыталась подсчитать что-то «за» и «против», — если это помогает ей держать себя в руках…
— Позвольте, — начал Даниэль, — я не думаю, что будет целесообразно…
Мадам мимолетно сморщила нос:
— Перестань. Могу я положиться на тебя хоть в чем-то? Лили ведь твоя протеже. Разве нет? Так позаботься о том, чтобы она выходила на сцену и нам не пришлось краснеть за нее. Об остальном позабочусь я.
— Да, мадам, — ответил Даниэль тускло. — Вы не будете сегодня у Пассавана?
— О нет, — Мадам закатила глаза, всем своим видом выражая презрительное отвращение. — Я терпеть не могу эти сборища после выступлений, от них у меня начинает болеть голова. Ты и один неплохо справишься. Проследи, чтобы с нашей примой ничего не случилось.
— Да, мадам.
