В спальне Лили горел один-единственный светильник — тот, что стоял на тумбочке у ее постели. Мягкий свет обволакивал ее сгорбленный силуэт; когда Даниэль вошел в комнату, она все еще всхлипывала, неловко утирая глаза тыльной стороной ладони, но на его приближение, по крайней мере, не отозвалась новой волной слез.
— Ошиблись вы, месье, — проговорила она с грустной улыбкой, когда Даниэль присел с ней рядом, положил руку ей на плечо, но тут же отстранился из страха, что она ощутит всю ненастоящесть, лживость его жеста — и разгадает его намерения. — Я ни на что не гожусь.
— Это не так, — проговорил он, стараясь вернуть своему голосу мягкую убедительность, — тебе надо просто успокоиться, Лили. Тогда все пойдет на лад.
— Не могу я, говорю же, — ответила она, ударяя по постели рядом с собой сжатым кулаком. — Думаете, я не пыталась? Но нет… это сильнее, чем я. Она сильнее, чем я.
«Нет никакой ее, здесь только ты», — хотел произнести Даниэль, но в этот миг необходимость в разговоре отпала, потому что Лили привалилась к нему, порывисто обхватила обеими руками, и он, неловко обняв ее немеющей рукой, коснулся губами ее макушки — и, пользуясь затишьем, взглядом отыскал на будуарном столике кувшин и стакан для воды.
— Тебе надо заснуть, — проговорил он, отстраняя Лили и целуя ее в лоб, чтобы не видеть, как она смотрит на него. — Выпей лекарство. Оно поможет.
— Поможет? — переспросила она, хмурясь; понимая, что может не выдержать и совершить какое-то безумство, Даниэль со всей возможной поспешностью направился к кувшину, наполнил водой стакан и добавил туда, как было указано на этикетке, двадцать капель. Лили озадаченно принюхалась. Очевидно, запах был ей не знаком.
— Что это? — спросила она, когда Даниэль вернулся к ней с наполненным стаканом. Он опустил склянку на дно кармана, чтобы та не попалась ей на глаза, протянул ей готовое снадобье — но принять его она не торопилась.
— Это просто снотворное, — произнес наконец он, надеясь, что овладевшая им внутренняя дрожь не вырывается со словами наружу. — Ты будешь спать без кошмаров. Выпей.
«Не верь мне, — опьяняющим сумасшествием стучало у него в голове, — не верь никому, пожалуйста, откажись». И Лили смотрела на него очень долго, вдумчиво, будто что-то предчувствовала — или пыталась вспомнить.
— Спасибо, — шепнула она и добавила, протягивая руку за стаканом, — вы очень добры.
--
*Ориентализм - популярное в XIX веке художественное направление, стилистическая тенденция в литературе и искусстве эпохи романтизма, нацеленная на воссоздание во многом условного образа Востока как особого мира, противостоящего культуре Запада и одновременно дополняющего её (с) вики
**граф д'Артуа - титул, который носил до своего вступления на престол в 1824 году король Карл X, последний представитель старшей ветви Бурбонов на французском престоле.
Чистый, уверенный, не сорвавшийся ни на единую фальшивую ноту голос Лили замолк, рухнул занавес, и зал «Буфф дю Нор» утонул в потоке аплодисментов, хлынувшем отовсюду — из партера, с галерки, балкона, даже из ложи, где сидел обычно равнодушный к театральному искусству немецкий посол с адъютантами и супругой. Успех премьерного спектакля был полный, и Даниэль позволил себе перевести дух. Последние три часа он провел, забывая даже дышать, и теперь голова его кружилась не только от пережитого волнения, но и от недостатка воздуха; едва живой, еще не до конца поверивший в то, что все обошлось, он слышал как сквозь плотный слой ткани и зрительские овации, и то, как орет ему в ухо сидящий рядом граф де Пассаван:
— Настоящее искусство! Она совершенство! Подумать только, кто-то мог усомниться в ее несравненных способсностях!
Артисты вновь появились на сцене, дабы отдать должное публике, и туда же устремились самые восторженные почитатели, торопящиеся вручить подношения своим фаворитам. Среди них затесался и Даниэль: у него для Лили был заготовлен пышный букет, который на самом деле был не более чем предлогом оказаться рядом с ней в первые минуты после окончания спектакля, разделить с ней ее торжество — или возможную неудачу.
— Идеальна, — шепнул он, отдавая ей цветы, касаясь ее плеч и чувствуя, как захолодела ее кожа. Усталость, охватившая Лили, была видна даже под слоем грима, за выученной, высеченной на ее лице улыбкой — но видел это один лишь Даниэль, ибо прочим вряд ли ведомо было, каких титанических усилий ей может стоит каждый благосклонный кивок или почтительный поклон.
— Моя дорогая! — Пассаван налетел на нее, как обычно, едва не сбивая с ног, и принялся, никого не стесняясь, покрывать поцелуями ее руки. — Вы были чудесны! Клянусь, ничего подобного я не видел нигде и никогда!
— Я рада, что вы остались довольны, — проговорила она, опуская ресницы, чем вызвала у Пассавана умиленную, почти что влюбленную улыбку:
— Я сражен в самое сердце, черт подери! Но скажите… скажите, вы же не откажетесь присутствовать сегодня у меня после одиннадцати? Общество самое скромное, но вас будут очень ждать. Конечно, если вы устали…
