Она удалилась, оставив его одного посреди пустующего зала, под сумрачным светом ламп. Упав на диван возле небольшого возвышения, заменявшего подмостки, Даниэль пожалел, что на столе по соседству не нашлось выпивки — сейчас он дорого бы отдал за глоток хорошего коньяку, но не отказался бы и от рюмки абсента, обжигающего, выворачивающего внутренности, заставляющие тревоги и треволнения померкнуть, отступить куда-то на самый дальний план.
— Месье чем-то расстроен?
Даниэль с усилием повернул голову. Аннет осторожно заглядывала в зал, явно опасаясь нарушить чужое уединение, но человеческое общество виделось Даниэлю единственным, что могло как-то скрасить тяжесть теперешних минут, и поэтому он благодушно ее поманил рукой:
— Заходи, не бойся.
Она приблизилась, ступая мелко и едва слышно, держа руки сложенными на животе, и он вгляделся в нее, пытаясь определить, произошли ли за последние недели в ее облике какие-то перемены. Продолжая помнить о том, что Аннет попала в заведение согласно его выбору, пусть и случайному, Даниэль был заинтересован в ее судьбе, пожалуй, больше, чем в судьбе тех двоих, что пришли в тот день вместе с ней; свое предпочтение он старался скрывать и полагал, что делает это не без успеха — но, если у него была свободная минута, не отказывал себе в том, чтобы поговорить с Аннет, которая с большим трудом осваивалась в непривычной для нее обстановке.
— Месье чем-то расстроен? — снова спросила она, присаживаясь в кресло напротив Даниэля. Он солгал, утомленно потирая опухшие веки:
— Нет. С чего ты решила? Просто спектакль… вышел беспокойным.
— Я могу чем-нибудь вам помочь?
Звучало это так, будто мышь или лягушонок предлагали свою помощь тягловой лошади; Даниэль хотел усмехнуться, но вовремя опомнится, решив, что смех обидит его хрупкую собеседницу, похожую не то на статуэтку, не то на весеннюю пташку.
— Это пройдет само, — ответил он. — Помощи тут быть не может. Да она, если подумать, и не нужна.
Аннет, по-видимому, не желала сдаваться:
— Может, я могу вас отвлечь? С тех пор, как Мадам узнала, что я говорю на испанском, мне пришлось выучить много нового…
— На испанском? — удивление Даниэля было искренним, ибо этого об Аннет он не знал. — Действительно?
— Мое отец наполовину галисиец, месье, — ответила она, явно польщенная тем, что ей удалось пробудить его интерес. — Он научил меня.
— Мадам, наверное, была довольна.
— О! Очень довольна! — воскликнула Аннет с воодушевлением. — Она раздобыла для меня сборник кантиг и сказала выучить все. Сейчас многие обращаются к тем временам, когда эти песни были созданы*… и публике тоже будет интересно. Может быть, вы хотели бы послушать?
— Пожалуйста, — улыбнулся Даниэль, и Аннет, теряя последние остатки своей боязливости, поспешила устроиться за фортепиано. Он смотрел, как она расправляет тонкие плечи, кладет пальцы на клавиши, и сердце его невольно замирало, охваченное щемящим ностальгическим чувством. Простодушная искренность Аннет действовала на него подобно спасительному лекарству; видя ее, беседуя с ней, он словно переносился в те беззаботные времена, когда ничто не тяготило его, ничто не мучило, ничто не прогрызало в его душе зияющую дыру, похожую на бездонный хищный зев — те времена, когда у Даниэля был лишь он сам, его картины, которые он мог создавать, ни на кого не оглядываясь, и Лили, которую он дожидался каждое утро, которая являлась в мансарду и приносила с собой вдохновение, солнечный свет и запах лип. Чем больше времени проходило, тем плотнее становилась завеса, отделяющая Даниэля не только от тех дней, но и от воспоминаний о них; и все же иногда эти образы выныривали из глубин его сознания, и он, не зная, что делать с ними, терялся в них, путался, пытаясь одновременно отринуть их и прижать к себе крепче, точно они были последним, что у него осталось — как когда-то, когда у него действительно не было за душой ничего. Глядя на Аннет, он как будто становился ненадолго собою прежним — и, позволяя себе эту слабость, воображал про себя, как расступаются столпившиеся вокруг него тени, как возвращается к своему первозданному состоянию мир, в котором он существует.
— <i>Como poden per sas culpas os omes seer contreitos,
assi poden pela Virgen depois seer saos feitos…</i>
Песню он не знал, не понимал в ней ни единого слова, но ритм пришелся ему по душе — он пробуждал в воображении картину какой-то безумной пляски, когда все хватаются за руки, сталкиваются, отдавливают друг другу ноги, но, опьяненные музыкой, не замечают этого. Да и Аннет, казалось, отдалась ей целиком — видя, как она самозабвенно закрывает глаза, но продолжает играть, полностью доверившись своему умению, Даниэль подумал мимоходом, что поет она замечательно, и даже привередливая парижская публика должна будет стоя приветствовать ее дебют.
— <i>Con esta enfermidade atan grande que avia
prometeu que, se qua risse, a Salas logo irya
e ha livra de cera cad’ ano ll’ofereria;
e atan toste foi sao, que non ouv’ y outros preitos…**</i>
