Девушка обернулась, ее фигурка на фоне скрюченного ствола старого дерева казалась особенно тонкой и стройной. Марико вышла из тени. Лучи заходящего солнца золотистыми бликами падали на ее овальное личико. Она пошла к нему. Но, словно опасаясь, как бы это голубое видение не растаяло в вечернем воздухе, Сёдзо сам уже бежал ей навстречу.
— Что вы тут делаете? — спросил он еще издали, убедившись, что она не растворилась в воздухе.— В этом мрачном месте?!
— Смотрела на море,— последовал лаконичный ответ.
— Значит, вы уже побывали у могил?
- Да.
Они стояли на вершине плато. Внизу темнели квадраты коричневых крыш, а дальше за ними виднелось полное вечерних красок, но еще голубое море.
Жители Юки по праву гордятся своими живописными окрестностями. Вот слева широкая лента полноводной Юкигавы, возделанные поля и рощи вдоль ее берегов, а за ними мягкая линия вытянутых цепочкой невысоких гор. А над всем этим — врезающаяся в море, покрытая густым лесом крутая гора с развалинами крепости, напоминающими о прежнем могуществе феодалов; в этом месте город как бы поднимал голову, все еще гордясь своей былой славой. Справа город обрамлял сосновый бор, похожий отсюда на слабо натянутый лук. Но особую живописность ландшафту придавала голубая гладь залива.
С возвышенности, где находилось кладбище, открывался. самый красивый вид. Возможно, именно потому это место и было облюбовано как последнее земное пристанище людей, чтобы, покоясь здесь в вечном сне, они могли безмятежно созерцать с высоты все то, что так любили и чем так гордились при жизни. Но и у живых обитателей Юки открывавшаяся отсюда панорама, несомненно, будила дорогие их сердцу воспоминания.
И Марико, приходившую на кладбище каждый день, влекло сюда не столько желание поклониться праху отца, сколько голубая мечта, голубой сон, во власти которого она находилась. Когда она пыталась вспомнить свой первый приезд в этот город, ей казалось, что в памяти ее сохранилось лишь смутное видение сверкающего голубого моря. Больше ничего она припомнить не могла.
Но, может быть, и это туманное воспоминание на самом деле относилось к более раннему периоду ее детства. Когда она сейчас смотрела на море, у нее было точно такое же ощущение, какое бывает у человека, который, увидев сон, с удивлением вспоминает, что ему уже снилось это. Она хотела запечатлеть в своем сердце это море и сегодня пришла сюда еще раз взглянуть на него, ибо завтра должна была с ним расстаться. Но она не собиралась никому об этом говорить. Если бы ее спросили, она, может быть, и не стала бы таиться. Но никто ее не спрашивал. Даже Сёдзо...
По узкой горной тропе рядом идти было трудно. Пропустив Марико вперед и сойдя на травянистую обочину, Сёдзо посмотрел на обрыв, у которого они стояли, и сказал:
— Как сильно пахнет камфарное дерево.
Стоял июль, в это время камфарное дерево особенно пахнет. Кажется, что густой, вязкий древесный сок сочится даже из листьев, густо покрывающих ветви. Перед заходом солнца сок становится маслянистее, обильнее, и резкий аромат камфары разносится по всей окрестности.
Раздувая ноздри, Сёдзо вдыхал этот аромат. Он уже привык к нему, как привык к винному запаху, пропитавшему его родной дом.
Если бы Марико не промолчала, он рассказал бы ей о камфарных деревьях, росших под окном библиотеки. И о том, что под ними с древних времен зияют четырехугольные отверстия, обнесенные каменными парапетами. С виду это были обыкновенные колодцы, мало чем отличавшиеся от тех старинных колодцев с изящными бамбуковыми крышками, которые в феодальные времена строились во внутренних двориках. На самом же деле это были подземные ходы, устроенные на случай бегства из замка в тяжелую минуту.
Но Марико молчала. Это не было то свойственное ей безмятежное молчание, когда она не хотела ни говорить, ни спрашивать. Впрочем, по ее лицу, обрамленному широкими полями панамы с голубыми лентами, ничего нельзя было прочесть. Одета она была так же, как часто одевалась в Каруидзава: простенькое платье из голубого английского ситца, сшитое мешком (словно взяли два лоскута материи одинаковой ширины и наспех соединили по бокам), на ногах белые спортивные туфельки. Походка у нее была непринужденная, естественная, как у девочки-подростка, и шла она, чуть размахивая руками, уже по-девичьи округлыми. Когда они подошли к колодезному склону, Марико замедлила шаг, точно желая остановиться. Затем у нее как-то странно дрогнули руки, неторопливым движением она скрестила их на груди и медленно спросила:
— Сёдзо-сан, вы больше не приедете в Токио?
Она сказала это, не глядя на него и таким тоном, словно рассуждала сама с собой.
— Нет,— не задумываясь, ответил он и тут же спохватился: слишком уж решительно прозвучало это. Он решил смягчить свой резкий ответ и, улыбаясь, добавил:— Впрочем, по делам, конечно, приеду. Не знаю только, будут ли у меня такие дела, хотя мне и очень бы хотелось, чтоб они были. Все будет зависеть от господина Масуи.
