Люди, которые пренебрегают мирикой и уверяют, что это почти то же, что дикорастущий персик, спешат с выводами. Плоды этого фруктового дерева, произрастающего в южных районах страны, по форме и величине похожи на клубнику. Они красновато-фиолетового цвета и растут гроздьями. От малейшего прикосновения к созревшим плодам остаются трудносмываемые пятна. Это хорошо известно местным озорникам. Забравшись на дерево, мальчишки с жадностью набрасываются на вкусные ягоды, от их сока белые рубашонки покрываются пятнами, такими же въедливыми, как винные. За это они получают нагоняй от своих матерей. В свое время доставалось за это и Сёдзо... Он вспомнил, что в прошлом году семья Масуи приехала сюда в ту пору, когда созревали плоды мирики. И когда он вступил под тень этих деревьев, он вспомнил все события минувшего лета, и они замелькали перед ним как кадры киноленты. Затем мысли его сосредоточились на проблеме, которая хоть и имела отношение к тому времени, но касалась сегодняшнего дня и требовала неотложного решения.
Сегодня на школьном дворе во время сбора резервистов на заключительную поверку старый служитель вручил ему письмо, доставленное, по его словам, каким-то мальчиком-посыльным на велосипеде; тот сказал, что передать нужно срочно. В письме Синго Ито просил встретиться с ним завтра после полудня. Вот какие окольные пути приходилось выбирать, чтобы только договориться о встрече! Не удивительно, что Сёдзо даже дяде ничего не сказал о записке. Отношения между семьями Ито и Канно стали еще более враждебными. Барыши Ито, сумевшего ловко воспользоваться благоприятной военной конъюнктурой, возбуждали зависть и усиливали ненависть к нему. «Да, нужно быть осторожным,— подумал Сёдзо и вздохнул:—Какая все-таки нелепость!» Беседы с Синго доставляли ему удовольствие. Это был славный и серьезный юноша. Кроме того, запретный плод всегда сладок, и тайные встречи с Синго были приятны. Пошарив в карманах, он нашел спички и закурил сигарету. Огибая сосновую рощу, он увидел голубоватый просвет между черными стволами деревьев. Взглянул на небо. Прямо над головой за белесым облаком, напоминавшим пенку на молоке, по-видимому, скрывалась луна. Когда он первый раз случайно встретился с Синго, тоже была лунная ночь. Странно, но ему вдруг представился белый пузырь со льдом, похожий на ту луну. Его на подносе пронесла сиделка, когда он и Мацуко о чем-то болтали. «Мариттян прихворнула. Последствия аппендицита...» — вспоминал он.
— А, Сёдзо! Пришел! Ну, заходи!
Сёдзо ожидал, что в столовой сидит одна невестка, но здесь оказался и брат.
— Что это вы сегодня рано? — спросил Сёдзо.
— Не могу я каждый вечер засиживаться в гостях. Стал уставать. Годы уже не те!
— У вашего брата вошло теперь в привычку ссылаться на возраст,— пряча усмешку, проговорила Сакуко.— То у него поясницу ломит, то кончики пальцев немеют... Совсем в старики записался.
Одетая в яркий халат, она чистила грушу над подносом, сбрасывая на него тонкие ленточки кожуры.
— Разве кому-нибудь приятно ссылаться на возраст? Я в самом деле нездоров!
— Прежде всего это нервы.
— Съездить бы на два-три месяца в Бэппу — и я бы поправился, уж я это знаю. Но дела наши сейчас такие, что не до курортов. Тащишь на себе тяжкий груз, не вылезаешь из хлопот, только и думаешь, как бы не утратить прежнего положения в обществе! Вот где корень всех моих болезней.
Протягивая руку к хрустальной вазе с фруктами, Сёдзо взглянул на красное лицо Киити. Его прямой хрящеватый нос как-то заострился и побелел, мутные глаза уставились в одну точку.
Киити не питал особого пристрастия к вину, но иногда выпивал лишнее. Захмелев, он сначала бывал чересчур веселым, но затем впадал в уныние и начинал жаловаться на судьбу.
Сегодня он, видно, тоже хватил лишнего. Необычные для него откровенные признания вскоре перешли в нытье. Выходило, что он один изнемогает под бременем забот, а Сёдзо счастливчик, ему можно только позавидовать: родился вторым сыном, живет в столице, делает, что хочет, и никаких забот не знает. Обычно Сёдзо, когда брат начинал ворчать, сразу уходил, но на этот раз он остался. Ему хотелось устроить так, чтобы следующий учебный сбор резервистов он мог проходить в Токио, а не на родине. Сегодня он собирался попросить брата выполнить нужные формальности. Но тот, даже не выслушав его до конца, заявил:
— Нет, это не годится!
— Почему?
— Да потому. Учебные сборы — это бы еще ничего! А что, если пришлют тебе красный листок? Что же ты хочешь, отправиться на фронт прямо из своего пансиона? Как какой-нибудь нищий без роду, без племени?
— Но ведь...
— Помолчи! Я тебя насквозь вижу. Тебе, может быть, это и приятнее, чем шумные проводы в провинции. Но ты подумай, каково это для дома Ямадзи, может, тогда поймешь. Если бы я и позволил тебе это, то и родственники и наши клиенты — все бы на меня ополчились. Впрочем, тебе ведь плевать, как бы больно я из-за тебя не обжигался! Да разве ты сочувствуешь мне! На меня и так всех собак вешают из-за тебя. Даже то, что ты до сих пор холостяк, ставят мне в вину. Нет уж, хватит.
