Тацуэ встала и, распахнув дверь, велела просить гостью сюда. Затем она вышла в коридор, но не для того, чтобы встретить Марико, а чтобы пройти в туалетную комнату, и вернулась только после того, как заставила Марико прождать добрых пятнадцать минут. Едва переступив порог, она оживленно воскликнула:
— Добрый день, Мариттян! Что же ты не садишься? Стоишь у порога...
Тацуэ говорила обычным своим веселым тоном, даже более приветливо, чем всегда, и, по-видимому, была в хорошем расположении духа. Но, прислушавшись внимательнее, в ее веселости можно было заметить некоторую неестественность, так же как и в чересчур свежем цвете лица и в крупных локонах прически. Но Марико не обратила на это никакого внимания. Она утратила всякую способность замечать такие мелочи. Слабенькая, бледная, внезапно осунувшаяся, тоненькая, беспомощная, как ребенок, она походила на больную, только что поднявшуюся с постели. Положив руки на спинку стула, она глядела в одну точку лихорадочно блестевшими глазами, словно позабыла, что надо сесть. Тацуэ показалось, что не Марико, а она сама здесь гостья. На столе, украшенном вазой с бледно-розовыми цветами, уже стоял поданный горничной чай и печенье.
— Нехорошая девочка, да садись же ты наконец! — с деланной улыбкой сказала Тацуэ и, положив руку на плечо Марико, попыталась усадить ее на стул. И вдруг девушка упала перед нею на колени.
— Извинитесь за меня! Попросите за меня прощенья!
— За что извиняться? Перед кем? Перед тетушкой?
— Нет, нет, не перед ней. Перед Сёдзо, перед господином Канно.
— Что?..
— Я солгала. Все неправда: и что он мне сделал предложение, и что я люблю его. Все это ложь. Мы никогда даже не говорили с ним об этом.
— Мари!
— Да, я солгала...— говорила Марико сквозь слезы.— Почему-то вдруг наговорила эти ужасные вещи. Господин Сёдзо очень удивится. Ах, как он рассердится! Как мне оправдаться перед ним? Я не посмею с ним говорить. Пожалуйста, извинитесь, уговорите его простить меня... Если вы попросите, он непременно...
Она прижалась лицом к коленям Тацуэ, обливая слезами ее утреннее кимоно из темно-голубого твида. Ощущая эти теплые слезы, Тацуэ своим чутким сердцем угадала, что Марико вовсе не солгала, как она утверждает: страстное уверение, что она не любит Сёдзо, доказывает лишь то, как сильно она любит его.
— Подожди, успокойся, Мари!—Тацуэ приподняла уткнувшуюся лицом в ее колени Марико.— Я понимаю тебя. Тетушка слишком насела на тебя, и ты с отчаяния, чтобы как-нибудь пока отговориться, ухватилась за имя господина Сёдзо. Так ведь?
Марико, вся в слезах, чуть кивнула головой.
— Ну и что ж! Это даже к лучшему. Ведь все равно, пока ты не остановишь на ком-нибудь свой выбор, такие истории будут повторяться. Вот и нужно воспользоваться случаем и положить им конец. Обручись с Сёдзо-саном, и все тут.
Марико задрожала всем телом. Она прижимала к груди кружевной платочек, словно ей трудно было дышать. Казалось, она не поняла слов Тацуэ — ее мокрое от слез лицо даже не покраснело. Тацуэ устремила на нее пристальный взгляд и совсем не мягко, а скорее сурово, с явным желанием помучить Марико сказала:
— Ведь ты любишь Сёдзо!
Марико вся вспыхнула и обеими руками прижала к лицу платочек, но предательская огненная краска стыда разлилась у нее от ушей по всей шее. Она снова всхлипнула, а потом заплакала беззвучными слезами.
— Опять плачешь! Перестань, Мариттян! Я сделаю для тебя все, что в моих силах,—сказала Тацуэ снова ласковым тоном.— Ты не волнуйся. Тебе нужно прилечь, отдохнуть, ведь ты наверняка прошлую ночь не спала.
Услышав приближающиеся шаги горничной, поспешившей на ее звонок, Тацуэ приоткрыла дверь и, выглянув, приказала:
— Проводите барышню наверх. Она проживет у нас два-три дня. Да вот что: подайте ей бокал вина. Она немного утомилась.
